Контакты

«Конь с розовой гривой

1924–2001

В этой книжке есть рассказ «Васюткино озеро». Судьба его любопытна. В городе Игарке преподавал когда-то русский язык и литературу Игнатий Дмитриевич Рождественский, известный потом сибирский поэт. Преподавал он, как я теперь понимаю, свои предметы хорошо, заставлял нас «шевелить мозгами» и не слизывать из учебников изложения, а писать сочинения на вольные темы. Вот так он однажды предложил написать нам, пятиклассникам, о том, как прошло лето. А я летом заблудился в тайге, много дней провёл один и вот об этом обо всём и написал. Сочинение моё было напечатано в рукописном школьном журнале под названием «Жив». Много лет спустя я вспомнил о нём, попробовал восстановить в памяти. Так вот и получилось «Васюткино озеро» – мой первый рассказ для детей.

Рассказы, включённые в эту книжку, написаны в разное время. Почти все они о моей родине – Сибири, о далёком деревенском детстве, которое, несмотря на трудное время и сложности, связанные с ранней гибелью мамы, всё-таки было удивительно светлой и счастливой моей порой.

Автор

Васюткино озеро


Это озеро не отыщешь на карте. Небольшое оно. Небольшое, зато памятное Васютке. Ещё бы! Мала ли честь для тринадцатилетнего мальчишки – озеро, названное его именем! Пускай оно и не велико, не то что, скажем, Байкал, но Васютка сам нашёл его и людям показал. Да, да, не удивляйтесь и не думайте, что все озёра уже известны и что у каждого есть своё название. Много ещё, очень много в нашей стране безымянных озёр и речек, потому что велика наша Родина, и сколько по ней ни броди, всё будешь находить что-нибудь новое, интересное.

Рыбаки из бригады Григория Афанасьевича Шадрина – Васюткиного отца – совсем было приуныли. Частые осенние дожди вспучили реку, вода в ней поднялась, и рыба стала плохо ловиться: ушла на глубину.

Холодная изморозь и тёмные волны на реке нагоняли тоску. Не хотелось даже выходить на улицу, не то что выплывать на реку. Заспались рыбаки, рассолодели от безделья, даже шутить перестали. Но вот подул с юга тёплый ветер и точно разгладил лица людей. Заскользили по реке лодки с упругими парусами. Ниже и ниже по Енисею спускалась бригада. Но уловы по-прежнему были малы.

– Нету нам нынче фарту, – ворчал Васюткин дедушка Афанасий. – Оскудел батюшко Енисей. Раньше жили как Бог прикажет, и рыба тучами ходила. А теперь пароходы да моторки всю живность распугали. Придёт время – ерши да пескари и те переведутся, а об омуле, стерляди и осетре только в книжках будут читать.

Спорить с дедушкой – дело бесполезное, потому никто с ним не связывался.

Далеко ушли рыбаки в низовье Енисея и наконец остановились.

Лодки вытащили на берег, багаж унесли в избушку, построенную несколько лет назад учёной экспедицией.

Григорий Афанасьевич, в высоких резиновых сапогах с отвёрнутыми голенищами и в сером дождевике, ходил по берегу и отдавал распоряжения.

Васютка всегда немного робел перед большим, неразговорчивым отцом, хотя тот никогда его не обижал.

– Шабаш, ребята! – сказал Григорий Афанасьевич, когда разгрузка закончилась. – Больше кочевать не будем. Так, без толку, можно и до Карского моря дойти.

Он обошёл вокруг избушки, зачем-то потрогал рукой углы и полез на чердак, подправил съехавшие в сторону пластушины корья на крыше. Спустившись по дряхлой лестнице, он тщательно отряхнул штаны, высморкался и разъяснил рыбакам, что избушка подходящая, что в ней можно спокойно ждать осеннюю путину, а пока вести промысел паромами и перемётами. Лодки же, невода, плавные сети и всю прочую снасть надобно как следует подготовить к большому ходу рыбы.

Потянулись однообразные дни. Рыбаки чинили невода, конопатили лодки, изготовляли якорницы, вязали, смолили.

Раз в сутки они проверяли перемёты и спаренные сети – паромы, которые ставили вдали от берега.

Рыба в эти ловушки попадала ценная: осётр, стерлядь, таймень, частенько налим, или, как его в шутку называли в Сибири, поселенец. Но это спокойный лов. Нет в нём азарта, лихости и того хорошего, трудового веселья, которое так и рвётся наружу из мужиков, когда они полукилометровым неводом за одну тоню вытаскивают рыбы по нескольку центнеров.

Совсем скучное житьё началось у Васютки. Поиграть не с кем – нет товарищей, сходить некуда. Одно утешало: скоро начнётся учебный год и мать с отцом отправят его в деревню. Дядя Коляда, старшина рыбосборочного бота, уже учебники новые из города привёз. Днём Васютка нет-нет да и заглянет в них от скуки.

Вечерами в избушке становилось людно и шумно. Рыбаки ужинали, курили, щёлкали орехи, рассказывали были и небылицы. К ночи на полу лежал толстый слой ореховой скорлупы. Трещала она под ногами, как осенний ледок на лужах.

Орехами рыбаков снабжал Васютка. Все ближние кедры он уже обколотил. С каждым днём приходилось забираться всё дальше и дальше в глубь леса. Но эта работа была не в тягость. Мальчишке нравилось бродить. Ходит себе по лесу один, напевает, иногда из ружья пальнёт.

Васютка проснулся поздно. В избушке одна мать. Дедушка Афанасий ушёл куда-то. Васютка поел, полистал учебники, оборвал листок календаря и с радостью отметил, что до первого сентября осталось всего десять дней.

Мать недовольно сказала:

– К ученью надо готовиться, а ты в лесу пропадаешь.

– Чего ты, мамка? Орехи кто-то должен добывать? Должен. Охота ведь рыбакам пощёлкать вечером.

– «Охота, охота»! Надо орехов, так пусть сами ходят. Привыкли парнишкой помыкать да сорить в избе.

Мать ворчит по привычке, потому что ей не на кого больше ворчать.

Когда Васютка с ружьём на плече и с патронташем на поясе, похожий на коренастого, маленького мужичка, вышел из избы, мать привычно строго напомнила:

– Ты от затесей далеко не отходи – сгинешь. Хлеба взял ли с собой?

– Да зачем он мне? Каждый раз обратно приношу.

– Не разговаривай! На вот краюшку. Не задавит она тебя. Спокон веку так заведено, мал ещё таёжные законы переиначивать.

Тут уж с матерью не поспоришь. Таков старинный порядок: идёшь в лес – бери еду, бери спички.

Васютка покорно сунул краюшку в мешок и поспешил исчезнуть с глаз матери, а то ещё придерётся к чему-нибудь.

Весело насвистывая, шёл он по тайге, следил за пометками на деревьях и думал о том, что, наверное, всякая таёжная дорога начинается с затесей. Сделает человек зарубку на одном дереве, отойдёт немного, ещё топором тюкнет, потом ещё. За этим человеком пойдут другие люди; собьют каблуками мох с валежин, притопчут траву, ягодники, отпечатают следы в грязи – и получится тропинка. Лесные тропинки узенькие, извилистые, что морщинки на лбу дедушки Афанасия. Только иные тропинки зарастают со временем, а уж морщинки-то на лице едва ли зарастут.

Склонность к пространным рассуждениям, как у всякого таёжника, появилась у Васютки. Он ещё долго думал бы о дороге и о всяких таёжных разностях, если бы не скрипучее кряканье где-то над головой.

«Кра-кра-кра!..» – неслось сверху, будто тупой пилой резали крепкий сук.

Васютка поднял голову. На самой вершине старой взлохмаченной ели увидел кедровку. Птица держала в когтях кедровую шишку и орала во всё горло. Ей так же горласто откликались подруги. Васютка не любил этих нахальных птиц. Он снял с плеча ружьё, прицелился и щёлкнул языком, будто на спуск нажал. Стрелять он не стал. Ему уже не раз драли уши за попусту сожжённые патроны. Трепет перед драгоценным «припасом» (так называют сибирские охотники порох и дробь) крепко вбит в сибиряков отроду.

Детство и юность В. П. Астафьева. «Конь с розовой гривой»

Виктор Петрович Астафьев родился в 1924 году в селе Овсянка недалеко от Красноярска. В 1931 году его мать утонула в Енисее, и мальчика взяли к себе дедушка и бабушка. Когда отец с мачехой переехали в заполярный порт Игарку, Астафьев убежал из дома, беспризорничал, воспитывался в детском доме. Затем закончил железнодорожную школу ФЗО и работал составителем поездов под Красноярском.

Осенью 1942 года Астафьев ушел добровольцем на фронт, был шофером, артразведчиком, связистом, был ранен и контужен. После войны поселился на Урале, сменил много профессий, работал слесарем, литейщиком, грузчиком. В 1951 году стал сотрудником газеты «Чусовой рабочий», начал писать и печатать свои рассказы, затем повести и романы. Первый сборник рассказов «До будущей весны» был напечатан в 1953 году.
Астафьев написал много повестей и романов для взрослых. Но особенную радость доставляла писателю работа для детей. Один из первых его детских рассказов — «Васюткино озеро». Детские рассказы составили известный сборник «Конь с розовой гривой».
Вспомните, кто из известных вам писателей, так же как Астафьев, сменил много профессий, пока не начал писать. Помогло это или помешало творческому становлению писателя?
Вот слова Астафьева, которые вы читали в учебнике 5 класса: «...Масса встреч, масса впечатлений, множество событий, разных, приятных и неприятных, — все это откладывалось, где-то накапливалось потихоньку, пока не попросилось наружу».
Почему даже маленькое, незначительное событие, рассказанное хорошим писателем, вызывает интерес?
Дело не только в самом событии, но и в том, как осмыслил его автор, с какой стороны сумел нам показать его.

II. «Конь с розовой гривой»
Выразительное чтение

«Яркость и самобытность героев», «Особенности использования народной речи», «Речевая характеристика героя». Понимание позиции автора-повествователя в рассказе также зависит от того, насколько выразительно и артистично будет прочитан учителем этот рассказ, насколько будут выделены реплики бабушки, Саньки Левонтьева и поданы различные интонации рассказчика.

— Что удивило вас в этом рассказе? Какие вопросы вам хотелось бы обсудить на уроке?
Почему бабушка все-таки купила внуку пряник конем?

Домашнее задание
Перечитать рассказ самостоятельно. Подготовить ответы на 1—3 вопросы учебника и выполнить письменно 3-е задание рубрики «Будьте внимательны к слову».
Индивидуальное задание
Подготовить выразительное чтение эпизода «Поход за ягодами на увал» со слов «Вот с ребятишками дяди Левонтия...» до слов «...получилось земляники даже с «копной».

Изображение быта и жизни сибирской деревни в предвоенные годы. Особенности использования народной речи. Истинная и ложная любовь. Эпизод «Поход за ягодами на увал». Автор и рассказчик в произведении. Речевая характеристика героев

I. Изображение быта и жизни сибирской деревни в предвоенные годы. Особенности использования народной речи. Истинная и ложная любовь

В какое время и где происходят события рассказа? Вспомните приметы этого времени.
События рассказа происходят в сибирской деревне до начала Великой Отечественной войны. Приметы этого времени — голодная жизнь, единоличное хозяйство, отсутствие автомобилей и хороших дорог, редкие поездки в город на лодке. Характерные приметы места — Енисей, увалы, тайга рядом с деревней.
От чьего лица ведется повествование?
Во всем сборнике «Конь с розовой гривой» повествование ведется от имени семилетнего мальчика, которого зовут Митя.


Словарная работа
— Какие слова вам показались необычными?

Диалéкт — местное наречие, говор.
Диалектúзмы — слова или обороты речи из какого-нибудь диалекта, употребленные в литературном языке.
Необычными показались слова, которые обозначают предметы или явления, характерные для того места и времени, о котором рассказывает писатель, например: увал, туесок, бадога, супротив села, заполошная, шурунет, шаньга, заимка, поскотина. Значения этих слов даны в сносках.
Увáл — пологий холм, имеющий значительную протяженность.
Туесóк — берестяная корзинка с тугой крышкой.
Бадога — длинные поленья.
Заполóшная — суетливая.
Шáньга — булочка с творогом, ватрушка.
Заúмка — земельный участок вдали от села, освоенный (вспаханный) его владельцем.
Поскóтина — пастбище, выгон.
Яр — крутой край оврага.

Хорошо, если вы отметили не только те слова, что даны в сносках, но и другие, например: малой, старшой, потатчик, спокинул, «сбодали», «привечала»; в речи дяди Левонтия — «слободу люблю», «Ничто глаз не угнетат!».
Автор использует диалектизмы для того, чтобы точно передать картину жизни довоенного сибирского села, чтобы погрузить читателей в атмосферу этой жизни.

Беседа
Говоря о жизни села, Астафьев противопоставляет два мира, два образа жизни: образ жизни коренных сибиряков, крестьян и хороших хозяев, и образ жизни семьи Левонтьевых, глава которой — пролетарий, работающий не на земле, а на известковом заводе, «красные жерла» печей которого полыхали «по ту сторону реки».
Описание дома Левонтьевых автор дает концентрированно, описание же дома бабушки Катерины Петровны, семья которой воплощает в себе лучшие традиции русского крестьянства, дается постепенно на протяжении всего рассказа, поэтому дети могут не сразу уловить это противопоставление.
Расскажите о семье Левонтия. Чем она отличалась от других семей?
— «Сам дядя Левонтий в теплые вечера выходил на улицу в штанах, державшихся на единственной медной пуговице с двумя орлами, и в бязевой рубахе вовсе без пуговиц».Какая деталь в этой фразе обращает на себя внимание читателя? Какое отношение к Левонтию передает автор с помощью этой детали?
Какое чувство передает нам автор, называя детей Левонтия «левонтьевские орлы».
Семья Левонтия отличалась от семей хозяйственных и серьезных сибиряков своей беспорядочной жизнью. Левонтий не крестьянствовал, как дедушка мальчика, а был рабочим, заготавливал бадога для завода. Он пьянствовал после получки, безрассудно тратил деньги и, напившись, бил жену и детей, которые убегали и прятались по соседям. Левонтий не заботился о воспитании детей, они росли, как беспризорники, и питались как придется.
Найдите в тексте отрывок, рисующий дом дяди Левонтия. Прочитайте его. Какие детали говорят о неустроенности жизни этой семьи?
Описание дома Левонтия оставляет у читателя впечатление безалаберности и абсурда. С одной стороны, вроде бы хорошо, когда ничего не мешает смотреть на свет белый, но, с другой стороны, дом, который не имеет ни наличников, ни ставен, ни даже сеней, не назовешь уютным домом, в нем не захочется жить. О неустроенности семьи Левонтьевых говорят отсутствие самых необходимых в деревенском быту деталей дома, «кое-как застекленные окна», описание печки, «раскорячившейся посреди избы», и рассказ о том, как семейство ковыряло весной землю вокруг дома, возводило изгородь и зимой сжигало эту изгородь в печке, потому что в запасе не было дров.
Какую пословицу употребляет бабушка, когда говорит о семье Левонтьевых?
Бабушка рассказчика говорит о Левонтьевых пословицей: «...у них самих в кармане — вошь на аркане».
О чем говорит фраза: «У кого-то левонтьевские „сбодали“ жердь...»?
Одна из главных проблем рассказа — различение истинной и ложной любви.
Рассказчик — мальчик, который повествует о своей жизни; автор — зрелый человек, который не дает прямых оценок, но с помощью расстановки фактов дает нам понять истинную суть событий. На протяжении разбора рассказа будем учиться различать эти два образа .
Рассказчик говорит: «Дядя Левонтий плавал когда-то по морям, любил море, а я любил его». Детские интонации мы слышим в словах: «Моя мать утонула. Чего хорошего? Я нынче сирота. Несчастный человек, и пожалеть меня некому. Левонтий только пьяный жалеет, и все. А бабушка только кричит да нет-нет и поддаст — у нее не задержится». Мы видим, что мальчику кажется, будто бабушка не любит его, а дядя Левонтий любит.
Так ли это на самом деле? Что хочет сказать нам автор?
Можно ли назвать пьяные слезы дяди Левонтия проявлением любви к мальчику?
Были ли в вашей жизни такие ситуации, когда вам казалось, что вас не любят, а потом вы поняли, что это совсем не так?

II. Эпизод «Поход за ягодами на увал». Автор и рассказчик в произведении. Речевая характеристика героев
Беседа

Эпизод «Поход за ягодами на увал» является ключевым в произведении.
Вернемся к абзацу: «Вот с ребятишками дяди Левонтия... мы скоро пришли в лес, на каменистый увал».
— Найдите глаголы в этом отрывке. Выпишите их в тетрадь.
* Бросали, барахтались, принимались драться, плакали, дразнились, заскочили, не поспело, напластали, наелись, побросали, оставили, пищали, пришли.
— Как вы понимаете значение выражения «напластали беремя луку-батуна»?
Что это означает «нарвали луку в подол рубахи».
— Как эти глаголы характеризуют «левонтьевских орлов»?
Писателю потребовалось так много глаголов, чтобы передать большое количество беспорядочных действий.
— Перечислите кратко события этого похода на увал .
С утра дети пошли на увал брать ягоду. Сначала они собирали молча, но потом им это надоело, они стали дразниться, драться, съели все ягоды. Затем брызгались в речке, ловили подкаменщика, потом растерзали его на берегу. Подбили стрижа и похоронили его в гальке, скоро забыв о птичке. Затем они забегали в устье холодной пещеры, хвастались друг перед другом. Санька пугал своих братьев и сестер. Затем левонтьевские ушли домой, а мальчика оставили одного в тайге и без ягод, зная, что его дома накажут.
— Почему Митя высыпал ягоды в траву? Какие чувства он испытал при этом? Проследите по тексту.
«— А хочешь, я все ягоды съем? — сказал я это и сразу покаялся: понял, что попал на уду».
«— Мне слабо? Хорохорился я, искоса глядя в туесок. Там было ягод уже выше середины. — Мне слабо? — повторял я гаснущим голосом и, чтобы не спасовать, не струсить, не опозориться, решительно вытряхнул ягоды в траву...»
«Мне досталось всего несколько малюсеньких ягодок. Жалко ягод. Грустно. Но я напустил на себя отчаянность, махнул на все рукой. Все равно уж теперь».
— Почему автор пишет: «Навалилась левонтьевская орда...»? Какое отношение он передает к детям дяди Левонтия этими словами?
— Что заставило мальчика говорить: «Я еще у бабушки калач украду!»?
— Кто рассказывает нам об этом дне: рассказчик или взрослый человек? Кто мог бы сказать фразу: «Так интересно и весело провели мы день...»? Как вы думаете, как относится к событиям этого дня автор?
От имени мальчика автор пишет, что дети провели день «интересно и весело». Но сам автор не считает, что день, когда не было сделано ни одного полезного дела, когда «за некрасивый вид» растерзали рыбину, пуляли камнями в птиц и подшибли стрижа, можно назвать веселым. От имени рассказчика автор называет этот день веселым, но таким образом призывает читателей подумать, так ли это.
— Кому из левонтьевских ребятишек автор уделяет больше внимания?

— Прочитайте портрет Саньки.
Среди левонтьевских ребятишек автор больше внимания уделяет Саньке. Санька был вторым сыном дяди Левонтия и, когда старший уходил с отцом, чувствовал себя главным среди детей. Астафьев пишет; «Исцарапанный, с шишками на голове от драк и разных других причин, с цыпками на руках и ногах, с красными окровенелыми глазами, Санька был вреднее и злее всех левонтьевских ребят». Это было действительно так, потому что именно Санька дразнил мальчика, заставляя его высыпать ягоды, смеялся над ним, издевался и требовал калачи. Автор как бы изучает Саньку, он дает нам понять, что героя рассказа притягивает и восхищает энергия и изобретательность Саньки и отталкивают его злость и подлые поступки.
— Что можно сказать об отношении автора к детям дяди Левонтия? Как автор их называет?
Отношение писателя к детям грустное и ироничное. Он понимает, что это дети, которых не воспитывают как надо, и они не виноваты в этом. Они часто остаются голодными, и родители плохо заботятся о них. Тогда автор называет их «ребятишки». Ирония автора проявляется в названии «левонтьевские орлы». Возмущение их поведением передается в словах «левонтьевская орда». Словом «народ» называет своих братьев и сестер Санька, это слово нельзя считать авторской характеристикой.
Прочитаем несколько реплик, характеризующих Саньку, затем Таньку, спрашивая, узнали ли ученики героя.
— Речь каждого из героев Астафьева отличается от речи остальных героев. С помощью каких примет мы отличаем, кому принадлежат те или иные слова?
Особенности употребления слов, интонации.
— Для чего автор делает различимой речь каждого героя?
Чтобы мы могли лучше представить себе характер героя.
* Характеристика героя — описание особенностей, свойств героя с помощью портрета, рассказа о поступках.
* Речевая характеристика героя — описание характерных, отличительных свойств, качеств героя с помощью речи.
— Что мы можем сказать о Таньке и Саньке по их речи?

Домашнее задание
Подготовить ответы на 7—8 вопросы учебника.
Составить цитатный план для рассказа о Саньке Левонтьеве, о бабушке Катерине Петровне (по выбору ученика).

Образ главного героя рассказа. Нравственные проблемы рассказа — честность, доброта, понятие долга. Яркость и самобытность героев (Санька Левонтьев, бабушка Катерина Петровна)

I. Образ главного героя рассказа. Нравственные проблемы рассказа — честность, доброта, понятие долга)
Беседа


Каким вы представляете героя рассказа? Нарисуйте его портрет.
Герой рассказа — мальчик семи-восьми лет, у которого утонула мама и нет отца. Он сирота, но за ним ухаживает бабушка. Он бедно, но опрятно одет, одежда у него чистая. На завтрак у него всегда есть хлеб с молоком, чего нет у братьев Левонтьевых.
Как описывает рассказчик пряник конем? Как это описание характеризует героя?
Герой предстает перед нами мечтателем и фантазером. Для него пряник не просто сладость. Мир ребенка преображается, когда пряничный «конь лягает копытами в голый живот», скобленый кухонный стол становится «огромной землей с пашнями, лугами и дорогами», по которой «на розовых копытцах скачет конь с розовой гривой».
Объясните, почему героя рассказа неудержимо тянуло к Левонтию. Что привлекало его в этой семье?
Героя рассказа тянуло к Левонтию, потому что семья Левонтия была не похожа на другие семьи в деревне. Мальчика там кормили и вслух жалели сироту. Он еще не понимал, что настоящая любовь проявляется не в пьяном жалении, а в делах.
В чем проявилось истинное отношение Левонтьевых к мальчику?
Истинное отношение Левонтьевых к мальчику проявилось в том, что они его бросили одного на увале без земляники.
Из каких эпизодов мы узнаем, как герой был втянут в тяжкий обман?
Герой был постепенно втянут в тяжкий обман: сначала он высыпал ягоды на траву, и их съели левонтьевские ребята; потом он послушался Саньки и натолкал туда травы, затем крал калачи, чтобы задобрить Саньку. Вечером он не нашел в себе силы признаться бабушке о том, что он ее обманул, и таким образом сделал обманщицей саму бабушку, которая чуть было не продала в городе туесок с травой вместо ягод.
Как менялось настроение героя после того, как он вернулся домой, и на следующий день? Как это отразилось в речи и ее интонации, в поведении героя?
После возвращения домой мальчик боялся, что бабушка обнаружит его обман, и приготовился к наказанию. Когда она решила везти ягоды прямо в туеске, то у него отлегло от сердца. Он выбежал гулять и сообщил обо всем Саньке. Санька стал шантажировать мальчика, вымогать у него калачи. Мальчик знал, что калачи нельзя брать без разрешения бабушки, но украл для Саньки три калача.
Ночью мальчика стала мучить совесть. Он хотел признаться во всем бабушке, но пожалел ее будить, решил подождать до утра и с этой мыслью спокойно уснул. Проснулся он, когда бабушка уже уехала в город на базар. Мальчик пошел к Левонтьевым. Он уже снова восхищался Санькиной дыркой в зубах и дал ему крючок, лишь бы тот взял его на рыбалку. Мальчик снова был радостным и забыл про ночное раскаяние. Он играл с детьми, затем, ближе к вечеру, он снова задумался над тем, что будет, когда приплывет бабушка. Ему стало жалко себя, хотелось избежать наказания, Санька заметил это и начал опять дразнить мальчика, подговаривая его спрятаться, как будто он утонул. Но мальчик нашел в себе силы сказать ему: «Не буду так делать! И слушаться тебя не буду!..»
Однако когда из-за поворота показалась лодка с бабушкой, мальчик сбежал от нее и опять нашел возможность оттянуть объяснение. У дяди-Ваниного дома дети играли в лапту. Мальчик ввязался в игру и снова отложил встречу с бабушкой. Он понимал, что виноват, и вел себя трусливо.
В каком эпизоде больше всего ощущается сожаление героя о совершенном поступке?

Почему же все-таки бабушка купила внуку пряник конем?
Бабушка купила внуку пряник конем, потому что она понимала, что ребенка подучили поступить плохо, и хотела противопоставить злому поступку понимание, доброту и прощение.
Если вы уже прочитали рассказ «Монах в новых штанах», то сможете ответить на вопрос:
Как выполнила бабушка обещание взять левонтьевских «в оборот»?
Дедушка стал брать Саньку Левонтьева с собой на заимку и учить его работать, а бабушка «взяла шефство» над Танькой. Бабушка и дедушка пытались влиять на Левонтьевых не с помощью зла и крика, а с помощью деятельной доброты .
Какие жизненные уроки извлек герой из этой истории?
Герой извлек из этой истории главный урок: урок доброты, прощения и милосердия. Воплощением урока стал пряник, который бабушка купила внуку, несмотря на обман: конь с розовой гривой.

II. Яркость и самобытность героев (Санька Левонтьев, бабушка Катерина Петровна)

Санька Левонтьев

Цитатный план (вариант)
1) «— Санька тоже пожрал, так ничего-о-о-о...»
2) «Санька взвыл, кинулся на старшого».
3) «Вскоре братья Левонтьевы как-то незаметно помирились...»
4) «...Санька был вреднее и злее всех левонтьевских ребят».
5) «Дальше всех в пещеру забежал Санька».
6) «Санька свистнул, заорал, поддавая нам жару».
7) «— Знаешь че? — поговорив с братанами, вернулся ко мне Санька. — Ты в туес травы натолкай, а сверху ягод — и готово дело!..»
8) «— ...Принеси калач, тогда не расскажу».
9) «Санька собирался на рыбалку и распутывал леску».
10) «...Санька командовал напропалую».
11) «Санька вздел на палочки рыб и начал их жарить».
12) «— Ништяк! — утешил меня Санька. — Не ходи домой, и все!..»

Катерина Петровна

Цитатный план (вариант)
1) «— Наберешь туесок. Я повезу свои ягоды в город, твои тоже продам и куплю тебе пряник».
2) «Бабушка считала обстоятельно и долго, разглядывая каждый рубль».
3) «Бабушка знает все мои повадки».
4) «Снизу доносилось трудное дыхание бабушки».
5) «А бабушка только кричит да нет-нет и поддаст — у нее не задержится».
6) «И тут я увидел сидящего на беседке еще одного человека. Полушалок на голове, концы его пропущены под мышки, крест-накрест завязаны на спине».
7) «— Своих вечно потачил! — шумела бабушка. — Теперь этому! А он уже мошенничает!»
8) «— А мой-то малой-то!.. Чего утворил!..»
9) «Долго бабушка обличала меня и срамила».
10) «— Бери, бери, чего смотришь? Глядишь, зато еще когда обманешь бабушку...»


Какой эпизод изображен на иллюстрации в учебнике? Что, по-вашему, передано особенно удачно?
На иллюстрации запечатлен эпизод, когда мальчик после ночи в кладовке сел за стол: «Бабушка одним махом плеснула в бокал молока и со стуком поставила посудину передо мной». Наиболее удачно передано движение бабушки. Ей жалко внука, и в то же время она понимает, что его надо наказать. Это удалось отразить художнику.
Что вам хотелось бы изобразить на рисунках к рассказу?

III. Сюжет и композиция рассказа
При работе с романом А. С. Пушкина «Дубровский» мы изучали понятия «сюжет» и «композиция».
— Что такое сюжет, композиция ?
Можно воспользоваться «Кратким словарем литературоведческих терминов» в конце учебника.
— Совпадают ли в рассказе последовательность событий сюжета и композиция?
— Почему автор поместил рассказ о семье Левонтьевых не в начале, а после того, как читатели узнали, что Митя должен пойти на увал с левонтьевскими ребятишками?



План фабулы рассказа
1) Бабушка велела сходить
на увал за земляникой.
2) Поход за ягодами.
3) Обман.
4) Калачи для Саньки.
5) Ночные сожаления.
6) Рыбалка.
7) Бегство от бабушки.
8) Ночь в кладовке.
9) Слезы.
10) Прощение. Пряник конем.

Учитель на следующем уроке сможет собрать тетради и проверить составление плана.

Домашнее задание
Составить письменно план фабулы рассказа (2-й вопрос рубрики учебника «Для самостоятельной работы»).
Подготовиться к уроку внеклассного чтения: прочитать рассказы сборника «Конь с розовой гривой», подготовить устный отзыв об одном из рассказов.
Индивидуальное задание
Подготовить рассказ об истории создания сборника «Последний поклон».
Нарисовать иллюстрации к рассказам (к тем, о которых готовили отзывы).

В. П. Астафьев. Сборники рассказов «Конь с розовой гривой», «Последний поклон»

Урок внеклассного чтения

Виктор Астафьев

(биография кратко онлайн)

(1924-2001)

Виктор Петрович Астафьев — истинно народный русский писатель, которого ещё при жизни назвали классиком. Он родился в селе Овсянка Красноярского края, на берегу величественной сибирской реки Енисей. С этим живописным уголком сибирской природы у В. Астафьева связаны и светлые, и горькие воспоминания. Куда бы ни бросала его жизнь, писатель всегда возвращался в родные места. До последних дней Виктор Петрович не покидал свою малую родину, жители которой стали героями его произведений. Их судьбы — это отражение нелёгкого пути всего народа, неотъемлемой частью которого чувствовал себя писатель.

Детство В. Астафьева закончилось в семь лет, когда мальчик потерял мать: она утонула в Енисее. О своём отношении к матери он проникновенно напишет: «И лишь одно я попросил бы у судьбы — оставить со мной маму. Её мне не хватало всю жизнь... Берегите матерей... Они бывают только раз и никогда не возвращаются». Её памяти посвящена повесть «Перевал». Заступницей и самым близким человеком стала бабушка Екатерина Петровна. Она научила внука любить природу, понимать и прощать людей, жить по законам добра и справедливости.

Когда отец женился вторично, у мальчика не сложились отношения с мачехой. Он лишился крова и средств к существованию, бродяжничал, а потом жил в детдоме. Его учитель — сибирский поэт Игнатий Рождественский, — заметив в подростке склонность к литературе, поддерживал и развивал эти способности. Из сочинения о любимом озере, напечатанного в школьном журнале, «вырос» первый рассказ В. Астафьева для детей — «Васюткино озеро».

Окончив шесть классов в детском доме, будущий писатель начал «самостоятельную жизнь безо всякой подготовки», как напишет он впоследствии. Работал письмоводителем, конюхом при сельсовете, учился в фабрично-заводском училище. Окончив учёбу, получил профессию составителя поездов. Когда началась Великая Отечественная война, ушёл добровольцем на фронт. Вернулся с несколькими ранениями, боевыми наградами и опытом военной жизни, который лёг в основу его будущих произведений.

Начало творческой деятельности В. Астафьева ознаменовано написанием произведений для детей. Это сборники рассказов «Васюткино озеро» (1956) и «Дядя Кузя, куры, лиса и кот» (1957). Большинство из произведений автобиографичны. Они повествуют о родине писателя — Сибири, о простых людях, далёком деревенском детстве, которое, несмотря ни на что, было удивительным и прекрасным.

Конь с розовой гривой

Бабушка возвратилась от соседей и сказала мне, что левонтьевские ребятишки собираются на увал 1 по землянику, и велела сходить с ними.

Наберёшь туесок 2 . Я повезу свои ягоды в город, твои тоже продам и куплю тебе пряник.

— Конём, баба?

— Конём, конём.

Пряник конём! 3 Это ж мечта всех деревенских малышей. Он белый-белый, этот конь. А грива у него розовая, хвост розовый, глаза розовые, копыта тоже розовые. Бабушка никогда не позволяла таскаться с кусками хлеба. Ешь за столом, иначе будет худо. Но пряник совсем другое дело.

1 Увал — удлинённая возвышенность с плоской вершиной и пологими склонами.

2 Туесок, туес — небольшой круглый короб с тугом крышкой для хранения 1 переноса мела, икры, ягод и т. п.. обычно берестяной или лубяной.

3 Пряники посыпали толчёным миндалём, цукатами, а затем выдерживали в печи. Они изображали тигров, верблюдов, коней, попугаев, клоунов.

Пряник можно сунуть под рубаху, бегать и слышать, как конь лягает копытами в голый живот. Холодея от ужаса — потерял, — хвататься за рубаху и со счастьем убеждаться — тут он, тут конь-огонь!

С таким конём сразу почёту сколько, внимания! Ребята левонтьев-ские к тебе так и этак ластятся, и в чижа 1 первому бить дают, и из рогатки стрельнуть, чтоб только им позволили потом откусить от коня либо лизнуть его. Когда даёшь левонтьевскому Саньке или Таньке откусывать, надо держать пальцами то место, по которое откусить положено, и держать крепко, иначе Танька или Санька так цапнут, что останется от коня хвост да грива.

Левонтий, сосед наш, работал на бадогах 2 вместе с Мишкой Коршу-ковым. Левонтий заготовлял лес на бадоги, пилил его, колол и сдавал на известковый завод, что был супротив села, по другую сторону Енисея. Один раз в десять дней, а может, и в пятнадцать — я точно не помню, — Левонтий получал деньги, и тогда в соседнем доме, где были одни ребятишки и ничего больше, начинался пир горой.

Какая-то неспокойность, лихорадка, что ли, охватывала не только левонтьевский дом, но и всех соседей. Ранним ещё утром к бабушке забегала тётка Васеня — жена дяди Левонтия, запыхавшаяся, загнанная, с зажатыми в горсти рублями.

— Да стой ты, чумовая! — окликала её бабушка. — Сосчитать ведь надо.

Тётка Васеня покорно возвращалась, и, пока бабушка считала деньги, она перебирала босыми ногами, ровно горячий конь, готовый рвануть, как только приотпустят вожжи.

Бабушка считала обстоятельно и долго, разглаживая каждый рубль. Сколько я помню, больше семи или десяти рублей из «запасу» на чёрный день бабушка никогда Левонтьихе не давала, потому как весь этот «запас» состоял, кажется, из десятки. Но и при такой малой сумме заполошная 3 Васеня умудрялась обсчитаться на рубль, а когда и на целый трояк.

— Ты как же с деньгами-то обращаешься, чучело безглазое! — напускалась бабушка на соседку. — Мне рупь, другому рупь! Что же это получится?

Но Васеня опять взмётывала юбкой вихрь и укатывалась.

1 Игра в чижа — для этого требуется «чижик» — маленькая круглая палочка, заострённая с обоих концов, а также бита — плоская дощечка в виде лопаточки.

2 Бадога — длинные поленья.

3 Заполошная — ветреная, неспокойная, опрометчивая, суматошная, безрассудная, взбалмошная.

Бабушка ещё долго поносила Левонтьиху (...), я подсаживался к окну и с тоской глядел на соседский дом.

Стоял он сам собою, на просторе, и ничего-то ему не мешало смотреть на свет белый кое-как застеклёнными окнами — ни забор, ни ворота, ни наличники, ни ставни. Даже бани у дяди Левонтия не было, и они, левонтьевские, мылись по соседям, чаще всего у нас, натаскав воды и подводу дров с известкового завода переправив.

В один благой день, а может быть, и вечер, дядя Левонтий качал зыбку 1 и, забывшись, затянул песню морских скитальцев, слышанную в плаваниях, — он когда-то был моряком:

Приплыл по акияну Из Африки матрос,

Малютку облизьяну Он в яшшике привёз...

Семейство утихло, внимая голосу родителя, впитывая очень складную и жалостную песню. Село наше, кроме улиц, посадов и переулков, скроено и сложено ещё и попесенно — у всякой семьи, у фамилии была «своя», коронная песня, которая глубже и полнее выражала чувства именно этой и никакой другой родни. Я и поныне, как вспомню песню «Монах красотку полюбил», — так и вижу Бобровский переулок и всех бобровских, и мураши у меня по коже разбегаются от потрясённости. Дрожит, сжимается сердце от песни «шахматовского колена»: «Я у окошечка сидела, Боже мой, а дождик капал на меня». (...) Да где же все и всех-то упомнишь? Деревня большая была, народ голосистый, удалой, и родня в коленах глубокая и широкая.

Но все наши песни скользом пролетали над крышей поселенца дяди Левонтия — ни одна из них не могла растревожить закаменелую душу боевого семейства, и вот на тебе, дрогнули левонтьевские орлы, должно быть, капля-другая моряцкой, бродяжей крови путалась в жилах детей, и она-то размыла их стойкость, и когда дети были сыты, не дрались и ничего не истребляли, можно было слышать, как в разбитые окна, распахнутые двери выплёскивается дружный хор:

Сидит она, тоскует Все ночи напролёт И песенку такую

О родине поёт:

«На тёплом-тёплом юге,

На родине моей,

Живут, растут подруги И нет совсем людей...»

1 Зыбка — подвесная колыбель, люлька.

Дядя Левонтий подбуровливал песню басом, добавлял в неё рокоту, и оттого и песня, и ребята, и сам он как бы менялись обликом, красивше и сплочённей делались, и текла тогда река жизни в этом доме покойным, ровным руслом. Тётка Васеня, непереносимой чувствительности человек, оросив лицо и грудь слезьми, подвывая в старый прожжённый фартук, высказывалась насчёт безответственности человеческой — сгрёб вот какой-то пьяный охламон облизьянку, утащил её с родины невесть зачем и на чё? А она вот, бедная, сидит и тоскует все ночи напролёт... И, вскинувшись, вдруг впивалась мокрыми глазами в супруга — да уж не он ли, странствуя по белу свету, утворил это чёрно дело?! Не он ли свистнул облизьянку? (...)

Дядя Левонтий, покаянно (...) морщил лоб, тужась понять: когда и зачем он увёз из Африки обезьяну? И, коли увёз, умыкнул животную, то куда она впоследствии делась?

Весною левонтьевское семейство ковыряло маленько землю вокруг дома, возводило изгородь из жердей, хворостин, старых досок. Но зимой всё это постепенно исчезало в утробе русской печи (...).

Танька левонтьевская так говаривала, шумя беззубым ртом, обо всём ихнем заведенье:

— Зато как тятька шурунёт нас — бегишь и не запнёшша.

Сам дядя Левонтий в тёплые вечера выходил на улицу в штанах, державшихся на единственной медной пуговице с двумя орлами, в бязевой рубахе, вовсе без пуговиц. Садился на истюканный топором чурбак, изображавший крыльцо, курил, смотрел, и, если моя бабушка корила его в окно за безделье, перечисляла работу, которую он должен был, по её разумению, сделать в доме и вокруг дома, дядя Левонтий благодушно почёсывался.

— Я, Петровна, слободу люблю! — и обводил рукою вокруг себя, — Хорошо! Как на море! Ништо глаз не угнетат!

Дядя Левонтий любил море, а я любил его. Главная цель моей жизни была прорваться в дом Левонтия после его получки, послушать песню про малютку обезьяну и, если потребуется, подтянуть могучему хору. Улизнуть не так-то просто. Бабушка знает все мои повадки наперёд.

— Нечего куски выглядывать, — гремела она. — Нечего этих проле-тарьев объедать, у них самих в кармане — вошь на аркане.

Но если мне удавалось ушмыгнуть из дома и попасть к левонтьев-ским, тут уж всё, тут уж я окружён бывал редкостным вниманием, тут мне полный праздник.

— Выдь отсюдова! — строго приказывал пьяненький дядя Левонтий кому-нибудь из своих парнишек. И, пока кто-либо из них неохотно

вылезал из-за стола, пояснял детям своё строгое действие уже обмякшим голосом: — Он сирота, а вы всешки при родителях! — И, жалостно глянув на меня, взрёвывал: — Мать-то ты хоть помнишь ли? — Я утвердительно кивал. Дядя Левонтий горестно облокачивался на руку, кулачищем растирал по лицу слёзы, вспоминая: — Бадоги с ней по один год кололи-и-и! (...)

Тётка Васеня, ребятишки дяди Левонтия и я вместе с ними ударялись в рёв, и до того становилось жалостно в избе, и такая доброта охватывала людей, что всё-всё высыпалось и вываливалось на стол и все наперебой угощали меня, и сами ели уже через силу, потом затягивали песню, и слёзы лились рекой, и горемычная обезьяна после этого мне снилась долго.

Поздно вечером либо совсем уже ночью дядя Левонтий задавал один и тот же вопрос: «Что такое жисть?!» После чего я хватал пряники, конфеты, ребятишки левонтьевские тоже хватали что попадало под руки и разбегались кто куда. Последней ходу задавала Васеня, и бабушка моя привечала её до утра. Левонтий бил остатки стёкол в окнах, ругался, гремел, плакал.

На следующее утро он осколками стеклил окна, ремонтировал скамейки, стол и, полный мрака и раскаяния, отправлялся на работу. Тётка Васеня дня через три-четыре снова ходила по соседям и (...) снова занимала до получки денег, муки, картошек — чего придётся.

Вот с орлами-то дяди Левонтия и отправился я по землянику, чтобы трудом своим заработать пряник. Ребятишки несли бокалы с отбитыми краями, старые, наполовину изодранные на растопку, берестяные туески, кринки 1 , обвязанные по горлу бечёвками, у кого ковшики без ручек были. Парнишки вольничали 2 , боролись, бросали друг в друга посудой, ставили подножки, раза два принимались драться, плакали, дразнились. По пути они заскочили в чей-то огород и, поскольку там ещё ничего не поспело, напластали беремя 3 луку-батуна, наелись до зелёной слюны, остатки побросали. Оставили несколько пёрышек на свистульки. В обкусанные перья они пищали, приплясывали, под музыку шагалось нам весело, и мы скоро пришли на каменистый увал. Тут все перестали баловаться, рассыпались по лесу и начали брать землянику, только-только ещё поспевающую, белобокую, редкую и потому особенно радостную и дорогую. Я брал старательно и скоро покрыл дно аккуратненького туеска стакана на два-три.

1 Кринка — расширяющийся книзу удлинённый глиняный горшок для молока.

2 Вольничать — вести себя нескромно, развязно, позволять вольности.

3 Беремя — охапка, сколько можно обнять руками.

Бабушка говорила: главное в ягодах закрыть дно посудины. Вздохнул я с облегчением и стал собирать землянику скорее, да и попадалось сё выше но увалу больше и больше.

Левонтьевские ребятишки сначала ходили тихо. Лишь позвякивала крышка, привязанная к медному чайнику. Чайник этот был у старшего парнишки, и побрякивал он, чтобы мы слышали, что старшой тут, поблизости, и бояться нам нечего и незачем.

Вдруг крышка чайника забренчала нервно, послышалась возня.

— Ешь, да? Ешь, да? А домой чё? А домой чё? — спрашивал старшой и давал кому-то тумака после каждого вопроса.

— А-га-га-гааа! — запела Танька. —

Шанька Iнажрал, дак ничо-о-о...

Попало и Саньке. Он рассердился, бросил посудину и свалился в траву. Старшой брал, брал ягоды да и задумался: он для дома старается, а те вон, дармоеды, жрут ягоды либо вовсе на траве валяются. Подскочил старшой и ниул Саньку ещё раз. Санька взвыл, кинулся на старшого. Зазвенел чайник, брызнули из него ягоды. Бьются братья богатырские, катаются но земле, всю землянику раздавили.

После драки и у старшого опустились руки. Принялся он собирать просыпанные, давленые ягоды — и в рот их, в рот.

— Значит, вам можно, а мне, значит, нельзя? (...) — зловеще спрашивал ои, пока не съел всё, что удалось собрать.

Вскоре братья Левонтьевы как-то незаметно помирились, перестали обзываться и решили спуститься к Фокинской речке, побрызгаться.

Мне тоже хотелось к речке, тоже бы побрызгаться, но я не решался уйти с увала, потому что ещё не набрал полную посудину.

— Бабушки Петровны испугался! Эх ты! — закривлялся Санька и назвал меня поганым словом. Он много знал таких слов. Я тоже знал, научился говорить их у левоптьевских ребят, но боялся, может, стеснялся употреблять поганство и несмело заявил:

— Зато мне бабушка пряник конём купит!

Может, кобылой? — усмехнулся Санька, плюнул себе под ноги и тут же что-то смекнул: — Скажи уж лучше — боишься её и ещё жадный!

— Жадный?

— Жадный!

— А хочешь, все ягоды съем? — сказал я это и (...), понял, что попался на уду. Исцарапанный, с шишками на голове от драк и разных других причин, с цыпками на руках и ногах, с красными окровенелыми глазами, Санька был вреднее и злее всех левонтьевских ребят.

— Слабо! — сказал он.

— Мне слабо! — хорохорился я, искоса глядя в туесок. Там было ягод уже выше середины. — Мне слабо?! — повторял я гаснущим голосом и, чтобы не спасовать, не струсить, не опозориться, решительно вытряхнул ягоды на траву. — Вот! Ешьте вместе со мной!

Навалилась левонтьевская орда, ягоды вмиг исчезли. (...) Жалко ягод. Грустно. Тоска на сердце — предчувствует оно встречу с бабушкой, отчёт и расчёт. Но я напустил на себя отчаянность, махнул на всё рукой — теперь уже всё равно. Я мчался вместе с левонтьевскими ребятишками под гору, к речке, и хвастался:

— Я ещё у бабушки калач украду!

Парни поощряли меня, действуй, мол, и не один калач неси, шанег 1 ещё прихвати либо пирог — ничего лишнее не будет. (...)

Бегали мы по мелкой речке, (...) забегали в устье холодной пещеры, где жила (это в селе доподлинно знали) нечистая сила. Дальше всех в пещеру забежал Санька — его и нечистая сила не брала!

— Это ещё чё! — хвалился Санька, воротившись из пещеры. — Я бы дальше побёг, в глыбь побёг ба, да босый я, там змеёв гибель.

— Жмеёв?! — Танька отступила от устья пещеры и на всякий случай подтянула спадающие штанишки.

— Домовниху с домовым видел, — продолжал Санька.

— Хлопуша! Домовые на чердаке живут да под печкой! — срезал Саньку старшой.

Санька смешался было, однако тут же оспорил старшого:

— Дак тама какой домовой-то? Домашний. А тут пещернай. В мохе весь, серай, дрожмя дрожит — студёно ему. А домовниха худа-худа, глядит жалобливо и стонет. Да меня не подманишь, подойди только — схватит и слопает. Я ей камнем в глаз залимонил!..

Может, Санька и врал про домовых, но всё равно страшно было слушать, чудилось — вот совсем близко в пещере кто-то всё стонет, стонет. Первой дёрнула от худого места Танька, следом за нею и остальные ребята с горы посыпались. Санька свистнул, поддавая нам жару.

1 Шаньга — русское блюдо, ватрушка с творогом.

Так интересно и весело мы провели весь день, и я совсем уже забыл про ягоды, но наступила пора возвращаться домой. Мы разобрали посуду, спрятанную иод деревом.

— Задаст тебе Катерина Петровна! Задаст! — заржал Санька. — Ягоды-то мы съели! (...) Нам-то ништяк! Ха-ха! А тебе-то хо-хо!..

Я и сам знал, что им-то, левонтьевским, «ха-ха!», а мне «хо-хо!». Бабушка моя, Катерина Петровна, не тётка Васеня, от неё враньём, слезами и разными отговорками не отделаешься. Тихо плёлся я за левон-тьевскими ребятами из лесу. Они бежали впереди меня гурьбой (...).

— Знаешь чё? — поговорив с братанами, вернулся ко мне Санька. — Ты в туес травы натолкай, сверху ягод — и готово дело! Ой, дитятко моё! — принялся с точностью передразнивать мою бабушку Санька. — Пособил тебе воспо-одь, сиротинке, пособи-ил. (...)

Утихли голоса ребятни под увалом, за огородами, жутко сделалось. Правда, село здесь слышно, а всё же тайга, пещера недалеко, в ней домовниха с домовым, змеи кишмя кишат. Повздыхал я, повздыхал, чуть было не всплакнул, но надо было слушать лес, траву, домовые из пещеры не подбираются ли. Тут хныкать некогда. Тут ухо востро держи. Я рвал горстью траву, а сам озирался по сторонам. Набил травою туго туесок, на бычке, чтоб к свету ближе и дома видать, собрал несколько горсток ягодок, заложил ими траву — получилось земляники даже с конной.

— Дитятко ты моё! — запричитала бабушка, когда я, замирая от страха, передал ей посудину. — Восподь тебе пособил, воспо-одь! Уж куплю я тебе пряник, самый большущий. И пересыпать ягодки твои не стану к своим, прямо в этом туеске увезу...

(...) Я думал, сейчас бабушка обнаружит моё мошенничество, даст мне что полагается, и уже приготовился к каре за содеянное злодейство. Но обошлось. Всё обошлось. Бабушка унесла туесок в подвал, ещё раз похвалила меня, дала есть, и я подумал, что бояться мне пока нечего и жизнь не так уж худа.

Я поел, отправился на улицу играть, и там дёрнуло меня сообщить обо всём Саньке.

— А я расскажу Петровне! А я расскажу!..

— Не надо, Санька!

— Принеси калач, тогда не расскажу.

Я пробрался тайком в кладовку, вынул из ларя калач и принёс его Саньке под рубахой. Потом ещё принёс, потом ещё, пока Санька не нажрался.

«Бабушку надул. Калачи украл! Что только будет?» — терзался я ночью, ворочаясь на полатях. Сон не брал меня, (...) хотя бабушка, перекрестив на ночь, желала мне не какого-нибудь, а самого что ни на есть «андельского», тихого сна.

— Ты чего там елозишь? — хрипло спросила из темноты бабушка. — В речке небось опять бродил? Ноги опять болят?

— Не-е, — откликнулся я. — Сон приснился...

— Спи с Богом! Спи, не бойся. Жизнь страшнее снов, батюшко...

«А что, если слезть с полатей, забраться к бабушке под одеяло и

всё-всё рассказать?»

Я прислушался. Снизу доносилось трудное дыхание старого человека. Жалко будить, устала бабушка. Ей рано вставать. Нет уж, лучше я не буду спать до утра, скараулю бабушку, расскажу обо всём: и про туесок (...) и про калачи, и про всё, про всё...

От этого решения мне стало легче, и я не заметил, как закрылись глаза. Возникла Санькина немытая рожа, потом замелькал лес, трава, земляника, завалила она и Саньку, и всё, что виделось мне днём. (...)

Дедушка был на заимке 1 , километрах в пяти от села, в устье реки Маны. Там у нас посеяна полоска ржи, полоска овса и гречи да большой загон посажен картошек.

О колхозах тогда ещё только начинались разговоры, и селяне наши жили пока единолично. У дедушки на заимке я любил бывать. Спокойно у него там, обстоятельно, никакого утеснения и надзора, бегай хоть до самой ночи. Дедушка никогда и ни на кого не шумел, работал неторопливо, но очень уёмисто и податливо.

Ах, если бы заимка была ближе! Я бы ушёл, скрылся. Но пять километров для меня были тогда непреодолимым расстоянием. И Алёшки, моего братана, нет, чтоб с ним вместе умотать. Недавно приезжала тётка Августа и забрала Алёшку с собой на лесоучасток, куда она поступила работать.

Слонялся я, слонялся по пустой избе и ничего другого не мог придумать, как податься к левонтьевским.

— Уплыла Петровна! — ухмыльнулся Санька и цыркнул слюной в дырку меж передних зубов. У него в этой дырке мог поместиться ещё один зуб, и мы были без ума от этой Санькиной дырки. (...)

1 Заимка — земельный участок вдали от деревни, вспаханный его владельцем.

Санька собирался на рыбалку, распутывал леску. Малые его братья и сёстры толкались подле, бродили вокруг скамеек, ползали, ковыляли на кривых ногах. (...)

— Крючка нету, — сердито буркнул он, — проглотил, должно, который-то.

— Помрёт?

— Ништя-ак! — успокоил меня Санька. — Переварят. У тебя много крючков, дай. Я тебя с собой возьму. (...)

Я помчался домой, схватил удочки, хлеба в карман сунул, и мы подались к каменным бычкам, за поскотину 1 , спускавшуюся прямо в Енисей по-за логом.

Старшого дома не было. Его взял с собой «на бадоги» отец, и Санька командовал напропалую. Поскольку был он сегодня старшим и чувствовал большую ответственность, то уж не задирался зря и, мало того, усмирял «народ», если тот начинал свалку.

У бычков Санька поставил удочки, наживил червяков, поплевал на них и «с руки» закинул лески, чтобы дальше закинулось, — всем известно: чем дальше и глубже, тем больше рыбы и крупней она.

— Ша! — вытаращил глаза Санька, и мы покорно замерли.

Долго не клевало. Мы устали ждать, начали толкаться, хихикать,

дразниться. Санька терпел, терпел и прогнал нас искать щавель, береговой чеснок, дикую редьку, (...) иначе он всем нам нащёлкает.

Левонтьевские ребята умели пропитаться «от земли», ели всё, что Бог пошлёт, ничем не брезговали и оттого были краснорожие, сильные, ловкие, особенно за столом.

(...) Пока мы собирали пригодную для жратвы зелень, он вытащил двух ершей, пескаря и белоглазого ельчика. Развели огонь на берегу. Санька вздел на палочки рыб, приспособил их жарить, ребятишки окружили костерок и не спускали глаз с жарева. (...)

Ребята сцапали палочки с жареной рыбой, разорвали на лету и на лету же, постанывая от горячего, съели их почти сырыми, без соли и хлеба, съели и в недоумении огляделись: уже?! Столько ждали, столько терпели и только облизнулись. Хлеб мой ребятишки тоже незаметно смолотили и занялись кто чем (...), пробовали купаться, но вода была ещё холодная, быстро выскочили из реки — отогреваться у костра. Отогрелись и упали в ещё низкую траву, чтоб не видать, как Санька жарит рыбу, теперь уже себе, теперь его черёд, и тут уж проси не проси — могила. Не даст, потому как сам пожрать любит пуще всех.

1 Поскотина — пастбище, выгон, непосредственно прилегающие к деревне и со всех сторон огороженные изгородью.

День был ясный, летний. Сверху пекло. Возле поскотины клонились к земле рябенькие кукушкины башмачки 1 . На длинных хрустких стеблях болтались из стороны в сторону синие колокольчики,

и, наверное, только пчёлы слышали, как они звенели. Возле муравейника на обогретой земле лежали полосатые цветки-граммофончики, и в голубые их рупоры совали головы шмели. Они надолго замирали, должно быть, заслушивались музыкой. Берёзовые листья блестели, осинник сомлел от жары, сосняк по увалам был весь в синем куреве. Над Енисеем солнечно мерцало. Сквозь это мерцание едва проглядывали красные жерла известковых печей, полыхающих по ту сторону реки. Тени скал лежали недвижно на воде, и светом их размывало, рвало в клочья, будто старое тряпьё. Железнодорожный мост в городе, видимый из нашего села в ясную погоду, колыхался тонким кружевцем, и, если долго смотреть на него, — кружевце истоныпалось и рвалось.

Оттуда, из-за моста, должна приплыть бабушка. Что только будет! И зачем я так сделал? Зачем послушался левонтьевских? Вон как хорошо было жить. Ходи, бегай, играй и ни о чём не думай. А теперь что? Надеяться теперь не на что. Разве что на нечаянное какое избавление. Может, лодка опрокинется и бабушка утонет? Нет уж, лучше пусть не опрокидывается. Мама утонула. Чего хорошего? Я нынче сирота. Несчастный человек. И пожалеть меня некому. Левонтий только пьяный жалеет да ещё дедушка — и всё, бабушка только кричит, ещё нет-нет да поддаст — у неё не задержится. Главное, дедушки нет. На заимке дедушка. Он бы не дал меня в обиду. Бабушка и на него кричит: «Потатчик! Своих всю жизнь потачил, теперь этого!..» (...)

— Ты чего нюнишь? — наклонился ко мне Санька с озабоченным видом.

— Ништя-ак! — утешил меня Санька. — Не ходи домой, и всё! Заройся в сено и притаись. Петровна видела у твоей матери глаз приоткрытый, когда её хоронили. Боится — ты тоже утонешь. Вот она как запричитает: «Утону-у-ул мой дитятко, спокинул меня, сиротиночка», — ты тут и вылезешь!..

— Не буду так делать! — запротестовал я. — И слушаться тебя не буду!..

— Ну и лешак с тобой! Об тебе же стараются... Во! Клюнуло! У тебя клюнуло!

1 Кукушкины багимачкй — народное название цветка семейства орхидных.

Я свалился с яра, переполошив береговушек в дырках, и рванул удочку. Попался окунь. Потом ёрш. Подошла рыба, начался клёв. Мы наживляли червяков, закидывали. (...)

Вдруг за ближним каменным бычком защелкали по дну кованые шесты, из-за мыса показалась лодка. Трое мужиков разом выбрасывали из воды шесты. Сверкнув отшлифованными наконечниками, шесты разом падали в воду, и лодка, зарывшись по обводы в реку, рвалась вперёд, откидывая на стороны волны. Взмах шестов, перекидка рук, толчок — лодка вспрыгнула носом, ходко подалась вперёд. Она ближе, ближе. Вот уж кормовой двинул шестом, и лодка кивнула в сторону от наших удочек. И тут я увидел сидящего на беседке ещё одного человека. Полушалок на голове, концы его пропущены под мышки и крест-накрест завязаны на спине. Под полушалком крашенная в бордовый цвет кофта. Вынималась эта кофта из сундука по большим праздникам и по случаю поездки в город.

Я рванул от удочек к яру, подпрыгнул, ухватился за траву, засунув большой палец ноги в норку. Подлетела береговушка, тюкнула меня по голове, я с перепугу упал на комья глины, подскочил и побежал по берегу, прочь от лодки.

— Ты куда? Стой! Стой, говорю! — кричала бабушка.

Я мчался во весь дух.

— Я-а-авишша, я-авишша домой, мошенник!

Мужики поддали жару.

— Держи его! — крикнули из лодки, и я не заметил, как оказался на верхнем конце села, куда и одышка, всегда меня мучающая, девалась! Я долго отдыхивался и скоро обнаружил подступает вечер — волей-неволей надо возвращаться домой. Но я не хотел домой и на всякий случай подался к двоюродному братишке Кеше, дяди Ваниному сыну, жившему здесь, на верхнем краю села.

Мне повезло. Возле дяди Ваниного дома играли в лапту. Я ввязался в игру и пробегал до темноты. Появилась тётя Феня, Кешкина мать, и спросила меня:

— Ты почему домой не идёшь? Бабушка потеряет тебя.

— Не-е, — ответил я как можно беспечнее. — Она в город уплыла. Может, ночует там.

Тётя Феня предложила мне поесть, и я с радостью смолотил всё, что она мне дала, а тонкошеий Кеша попил варёного молока, и мать ему сказала с укором:

— Все на молочке да на молочке. Гляди вон, как ест парнишка, оттого и крепок, как гриб боровик. — Мне поглянулась тёти Фенина похвала, и я уже тихо надеяться стал, что она меня и ночевать оставит.

Но тётя Феня порасспрашивала, порасспрашивала меня обо всём, после чего взяла за руку и отвела домой.

В нашей избе уже не было свету. Тётя Феня постучала к окно. «Не заперто!» — крикнула бабушка. Мы вошли в тёмный и тихий дом (...).

Тётя Феня оттеснила меня в сени, втолкнула в пристроенную к сеням кладовку. Там была налажена постель из половиков и старого седла в головах — на случай, если днём кого-то сморит жара и ему захочется отдохнуть в холодке.

Я зарылся в половик, притих, слушая. Тётя Феня и бабушка о чём-то разговаривали в избе, но о чём — не разобрать. В кладовке пахло отрубями, пылью и сухой травой, натыканной во все щели и под потолком. Трава эта всё чего-то пощёлкивала да потрескивала. Тоскливо было в кладовке. Темень была густа, шероховата, заполненная запахами и тайной жизнью. Под полом одиноко и робко скреблась мышь, голодающая из-за кота. И всё потрескивали сухие травы да цветы под потолком, открывали коробочки, сорили во тьму семечки, два или три запутались в моих волосах, но я их не вытаскивал, страшась шевельнуться.

На селе утверждалась тишина, прохлада и ночная жизнь. Убитые дневною жарою собаки приходили в себя, вылазили из-под сеней, крылец, из конур и пробовали голоса. У моста (...) пиликала гармошка. На мосту у нас собирается молодёжь, пляшет там, поёт, пугает припозднившихся ребятишек и стеснительных девчонок. (...)

Ушла тётя Феня, плотно прикрыла дверь в сенках. Воровато прошмыгнул по крыльцу кот. Под полом стихла мышь. Стало совсем темно и одиноко. В избе не скрипели половицы, не ходила бабушка. Устала. Не ближний путь в город-то! Восемнадцать вёрст, да с котомкой. Мне казалось, что, если я буду жалеть бабушку, думать про неё хорошо, она об этом догадается и всё мне простит. Придёт и простит. Ну разок и щёлкнет, так что за беда! За такое дело и не разок можно...

Однако бабушка не приходила. Мне сделалось холодно. Я свернулся калачиком и дышал себе на грудь.

Проснулся я от солнечного луча, просунувшегося в мутное окошко кладовки и ткнувшегося мне в глаза. В луче мошкой мельтешила пыль. Откуда-то наносило заимкой, пашнею. Я огляделся, и сердце моё радостно подпрыгнуло: на меня был накинут дедушкин старенький полушубок. Дедушка приехал ночью. Красота!

На кухне бабушка кому-то обстоятельно рассказывала:

— ...Культурная дамочка, в шляпке. «Я эти вот ягодки все куплю». Пожалуйста, милости прошу. Ягодки-то, говорю, сиротинка горемычный собирал...

Тут я провалился сквозь землю вместе с бабушкой и уже не мог и не желал разбирать, что говорила она дальше, потому что закрылся полушубком, забился в него, чтобы скорее помереть. Но сделалось жарко, глухо, стало нечем дышать, и я открылся.

— ... Своих вечно потачил! — гремела бабушка. — Теперь этого! А он уж мошенничат! Чё потом из него будет? (...) Я вот ещё левонтьевских, пятнай их, в оборот возьму! Это ихняя грамота!..

Убрался дед во двор, от греха подальше, чего-то тюкает под навесом. Бабушка долго одна не может, ей надо кому-то рассказывать о происшествии либо разносить вдребезги мошенника, стало быть меня, и она тихонько прошла по сеням, приоткрыла дверь в кладовку. Я едва успел крепко-накрепко сомкнуть глаза.

— Не спишь ведь, не спишь! Всё-о вижу!

Но я не сдавался. Забежала в дом бабушкина племянница, спросила, как «тета» сплавала в город. Бабушка сказала, что «сплавала, слава Тебе, Господи, ягодёнки продала сходно», и тут же принялась повествовать:

— Мой-то! Малой-то! Чего утворил!.. Послушай-ко, послушай-ко, девка!

В это утро к нам приходило много людей, и всех бабушка задерживала, чтоб поведать: «А мой-то! Малой-то!» И это ей нисколько не мешало исполнять домашние дела — она носилась взад-вперёд, доила корову, выгоняла её к пастуху, вытряхивала половики, делала разные свои дела и всякий раз, пробегая мимо дверей кладовки, не забывала напомнить:

— Не спишь ведь, не спишь! Я всё-о вижу!

В кладовку завернул дедушка, вытянул из-под меня кожаные вожжи и подмигнул: «Ничего, дескать, терпи и не робей!» — да ещё и по голове меня погладил. Я заширкал носом, и так долго копившиеся слёзы ягодой, крупной земляникой, сыпанули из моих глаз, и не было им никакого удержу.

— Ну, што ты, што ты? — успокаивал меня дед, обирая большой рукой слёзы с моего лица. — Чево голоднай-то лежишь? Попроси прошшенья... Ступай, ступай, — легонько подтолкнул меня дед в спину.

Придерживая одной рукой штаны, прижав другую локтём к глазам, я ступил в избу и завёл:

— Я больше... Я больше... Я больше... — и ничего не мог дальше сказать.

— Ладно уж, умывайся да садись трескать! — всё ещё непримиримо, но уже без грозы, без громов оборвала меня бабушка. Я покорно умылся, долго возил по лицу сырым рукотёрником и вспомнил, что ленивые люди, по заверению бабушки, всегда сырым утираются, потому что всех позднее встают. Надо было двигаться к столу, садиться, глядеть на людей. Ах ты, Господи! Да чтобы я ещё хоть раз сплутовал! Да я...

Содрогаясь от всё ещё не прошедших всхлипов, я прилепился к столу. Дед возился на кухне, сматывал на руку старую, совсем, понимал я, ненужную ему верёвку, чего-то доставал с полатей, вынул из-под курятника топор, попробовал пальцем остриё. Он ищет и находит заделье, чтоб только не оставлять горемычного внука один на один с «генералом» — так он в сердцах или в насмешку называет бабушку.

Чувствуя незримую, но надёжную поддержку деда, я взял со стола краюху и стал есть её всухомятку. Бабушка одним махом плеснула молока, со стуком поставила посудину передо мной и подбоченилась:

— Брюхо болит, на краюху глядит! Эшь ведь какой смирененькай! Эшь ведь какой тихонькай! И молочка не попросит!..

Дед мне подморгнул — терпи. Я и без него знал: Боже упаси сейчас перечить бабушке, сделать чего не по её усмотрению. Она должна разрядиться и должна высказать всё, что у неё на сердце накопилось, душу отвести и успокоить должна.

И срамила же меня бабушка! И обличала же! Только теперь, поняв до конца, в какую бездонную пропасть ввергло меня плутовство и на какую «кривую дорожку» оно меня ещё уведёт, коли я так рано взялся шаромыжничать, коли за лихим людом потянулся на разбой, я уж заревел не просто раскаиваясь, а испугавшись, что пропал, что ни прощенья, ни возврата нету...

Даже дед не выдержал бабушкиных речей и моего полного раскаяния. Ушёл. Ушёл, скрылся, задымив цигаркой, дескать, мне тут ни помочь, ни совладать, Бог пособляй тебе, внучек...

Бабушка устала, выдохлась, а может, и почуяла, что уж того она, лишковато всё ж меня громила.

Было покойно в избе, однако всё ещё тяжело. Не зная, что делать, как дальше жить, я разглаживал заплатку на штанах, вытягивал из неё нитки. А когда поднял голову, увидел перед собой...

Я зажмурился и снова открыл глаза. Еще раз зажмурился, еще раз открыл. По скоблёному кухонному столу, будто по огромной земле, с пашнями, лугами и дорогами, на розовых копытцах скакал белый конь с розовой гривой.

— Бери, бери, что смотришь? Глядишь, зато ещё когда обманешь бабушку...

Сколько лет с тех пор прошло! Сколько событий минуло. Ист в живых дедушки, нет и бабушки, да и мои жизнь клонится к закату, а я всё не могу забыть бабушкиного пряника — того дивного коня с розовой гривой.

Вопросы и задания

1. Какое впечатление произвёл на вас этот рассказ?

2. Что особенно запомнилось и почему?

3. Что осталось непонятным? Какие вопросы хотелось бы обсудить на уроке?

4. Где и когда происходит действие в рассказе? Назовите его главных действующих лиц.

5. От чьего лица ведётся повествование?

6. Что привлекало героя рассказа в левонтьевском доме? Как вы думаете, почему песенка про обезьянку была их любимой и как это характеризует левонтьевское семейство? Свои мысли подтверждайте текстом.

7. Поход за земляникой — один из ключевых эпизодов рассказа. С какой целью отправляется за ягодами герой рассказа? А была ли определённая цель у левонтьевских ребятишек? Как посуда в руках детей, отношение к сбору ягод их характеризует?

8. Как вы думаете, почему автор называет детей вначале «ребятишками дяди Левонтия», затем «левонтьевскими орлами» и, наконец, «левон-тьевской ордой»?

9. Почему мальчик поддался на провокацию Саньки? Согласны ли вы с его оценкой, что дети «интересно и весело провели день»? Какую правду открывает ему Санька?

10. Докажите, опираясь на текст рассказа, что зло рождается в очень простых и обычных обстоятельствах и что оно, заглушая голос совести, вытесняет добро.

11. Картина ясного, летнего дня представлена глазами мальчика. Какая красота ему открывается? Что он видит в природе? Можно ли говорить, что красота и гармония природы помогли ему осознать низость своих поступков? Подтвердите цитатами из текста.

12. Перескажите эпизод, который наиболее ярко показывает муки совести героя и его сожаление о совершённом проступке. Как вы думаете, почему бабушка, узнав об обмане внука, всё равно покупает ему пряник?

13. Прочитайте заключительные слова рассказа. Объясните их смысл.

14. Автор пишет, что, рассказывая о бабушке, он хочет, «чтобы в своих бабушках и дедушках, в близких и любимых людях отыскали её, и была бы жизнь моей бабушки беспредельна и вечна, как вечна сама человеческая доброта». Как, по-вашему, достиг он поставленной цели?

15. Определите тему и идею рассказа.

16. В рассказе автор выстраивает цепочку ситуаций: искушение — преступление — муки совести — наказание — прощение, каждая из которых служит герою жизненным уроком. Подготовьте небольшой связный рассказ на одну из тем, исходя из текста рассказа. Озаглавьте свой рассказ, а в выводе подчеркните, какой урок получил герой рассказа.

Напишите сочинение о ваших бабушках или дедушках. Нааерняка вам есть что рассказать об их мудрости и доброте.

Виктор Астафьев — лауреат нескольких премий (1978, 1991, 1994, 1995). Свою первую премию п 1978 г. он получил па повествование в рассказах «Царь-рыба». Эта книга, подвергшаяся жёсткой цензуре и злой критике, принесла автору всенародное признание и остаётся по сей день одной из любимых у ценителей русской литературы. Это повествование об отвсствснности человека за всё живое вокруг, о трудном и мучительном стремлении его к миру и гармонии в природе и в собственной душе.

Рассказ «Конь с розовой гривой» входит в сборник «Последний поклон», который писатель создавал на протяжении трёх десятков лет. «Заветная книга» — так называл её В. Астафьев. «Ни над одной из своих книг я не работал с такой упоительной радостью, с удовольствием, как над “Последним поклоном” книгой о своём детстве. Когда-то очень давно я написал рассказ “Конь с розовой гривой", а затем — рассказ “Монах в новых штанах”, и понял, что из всего этого может получиться книга. Так я “заболел” темой детства и возвращался к своей “Заветной книге” более 30 лет. Животворящий свет детства согревал меня».

«Конь с розовой гривой» – рассказ Астафьева о том, как мальчик обманул свою бабушку, и что ему за это было. События происходят в таежной деревне, на берегах Енисея в 1960-е годы. Повествование ведется от первого лица: взрослого мужчины, который вспоминает историю с обманом из своего детства. Лишь извинившись перед бабушкой, по совету дедушки, мальчик получил заветного коня.

Основная тема рассказа – это взросление, становление личности человека. Автор показывает, как незначительный эпизод жизни может полностью изменить мировоззрение.

Рассказ Виктора Астафьева «Конь с розовой гривой» передает необычные примеры того, как развивается характер человека, как формируется личность ребенка. Мальчик признает свою вину, и наказанием для него становится неприятное чувство стыда и унижения, от которого хочется скорее избавиться и никогда его больше не испытывать. Рассказ учит милосердию и доброте, любви и раскаянию.

Читать краткое содержание Конь с розовой гривой Астафьева

3Автор рассказа «Конь с розовой гривой» в роли осиротевшего мальчика живет вместе с бабушкой. Рядом с ними живут соседи – семейство Левонтия. Это обычная семья растяп, членам которой чужды тишина и покой. На примере забора сразу видно, что к делу они подходят несерьезно.

Глава семьи – Левонтий – бывший моряк, любитель выпить. Когда он получал деньги, его жена бегала по деревне и раздавала долги. Мальчик очень любил ходить к ним в гости, потому что сразу становился объектом всеобщего внимания у зевак. Но бабушка наказывала не ходить к соседям, не объедать их.

Однажды дети решили пойти в лес за ягодами. Автору бабушка за корзину ягод обещала купить пряник в виде коня. Конь является олицетворением человека труда, вокруг него и завязан весь сюжет рассказа. Сам он был белый, а грива, копыта, глаза и хвост – розовые. С таким пряником мальчик становился центром внимания всех вокруг: можно просить у ребят все, что угодно, за право откусить кусочек этого коня.

Когда мальчик набрал ягод, местный озорник Санька взял «на слабо», и все ягоды пришлось раздать ребятам. Потом до вечера резвились и озорничали. На реке поймали рыбу и растерзали ее. Сбили камнем ласточку так, что она умерла. Забегали в пещеру, в которой нечистая сила жила. Только к вечеру мальчик вспомнил о пустом коробе, который дала бабушка под ягоды.

Санька предложил набить короб травой, а сверху присыпать земляникой. Идея автору понравилась, ион так и сделал. Бабушка ничего не заметила, даже обрадовалась, сказав, что так и будет продавать. Обрадовавшись, мальчик рассказал об этом Саньке. Хитрый малец за свое молчание потребовал калач. Автор носил калачи до тех пор, пока Санька не наелся.

Перед сном мальчик думал об обмане и воровстве. Он решил вообще не спать, а дождаться, когда проснется бабушка, и все ей рассказать. Но сон взял свое. Когда автор проснулся, бабушки уже не было.

Целый день он провел на речке с Санькой. Ловили рыбу, жарили ее, а из головы не выходила мысль об обмане. Мальчик постоянно думал о том, как его бабушка накажет. Иногда мысли были просто чудовищными: может лодка, на которой бабушка уплыла, перевернется, и она утонет. Но, вспомнив про утонувшую мать, мальчик гнал от себя подобные думы. Санька предложил изобразить себя потерявшимся, чтобы вызвать горе и слезы бабушки. Но автор твердо решил не слушать больше товарища.

К вечеру вернулась бабушка. Автор убежал от нее и играл до самой темноты. Возвращаться домой не хотелось, думал заночевать у знакомых. Но тетя Феня за руку отвела мальчика. Лег он в кладовке. Тетя Феня о чем-то разговаривала с бабушкой. Потом она ушла, и стало тихо. Автор догадался, то его обман раскрыт.

Мальчик лежал и вспоминал тот день, когда утонула мать. Бабушка не уходила с берега, звала ее, надеялась на какую-то милость реки. Лишь на шестые сутки ее отвели домой. И там она лежала на полу и громко стонала. Позднее мальчик узнал, что лодка, на которой плыла мать, была забита бабками и их товаром. Под такой тяжестью она перевернулась. Мать ударилась головой о причал и зацепилась косой. Долго ее не могли найти, пока волосы не разорвались.

Утром мальчик увидел бабушку, которая рассказывала дедушке, вернувшемуся ночью, о своей поездке. Короб с земляникой, которую сиротинушка собирал, сразу купила какая-то дамочка. Пришла соседка, и бабушка начала рассказывать ей ту же историю с обманом, причитая и сокрушаясь над тем, что же вырастет из маленького лгуна. Она многим в то утро рассказала о проступке внука.

Мальчик все лежал в кладовке, погруженный в свои размышления об обмане. Ему хотелось провалиться от стыда, и даже умереть. Зашел дедушка. Он погладил внука, и тот расплакался. Дедушка посоветовал искренне попросить прощения.

Мальчик вошел в избу, но от слез ничего не мог сказать бабушке, кроме каких-то несвязных слов, отдаленно напоминавших извинения. Женщина отправила внука умываться и усадила за стол завтракать. Дед был рядом для поддержки. Мальчик понял, что с плутовством надо завязывать, а также иметь свое мнение. Слушая иногда других, поступая неправильно порой, можно во взрослой жизни оказаться в тюрьме.

Так всхлипывая, мальчик сидел за столом с опущенной головой. А когда он поднял глаза, то увидел перед собой пряник – белого коня с розовой гривой. Мальчик закрыл глаза и вновь открыл, не веря в то, что это все настоящее.

С того времени прошло очень много лет. Автор уже сам в возрасте дедушки. Но он до сих пор хорошо помнит тот бабушкин пряник. Вот такая добрая история.

Картинка или рисунок Конь с розовой гривой

Другие пересказы для читательского дневника

  • Краткое содержание Пушкин Барышня-крестьянка

    Повесть рассказывает о приключении одной провинциальной девушки, которая, переодевшись в крестьянку, знакомится с сыном соседского помещика. Молодые люди полюбили друг друга и хотят быть вместе. Тем, временем ничего не подозревающие отцы

  • Краткое содержание Гроссман Жизнь и судьба

    Роман начинается с событий в концлагере, где оказывается волею своей судьбы главный герой Михаил Мостовский. Он оказывается среди своих же соотечественников, которые не очень - то жалуют его.

  • Краткое содержание Астафьев Пастух и пастушка

    Сам автор охарактеризовал жанр своего произведения как «современная пастораль». Причиной этому послужило то, что Астафьев хотел показать высокую сентиментальность пасторали и одновременно суровый быт войны. Виктор Астафьев говорит нам о том

  • Краткое содержание Быков Дожить до рассвета

    Великая Отечественная Война. Зима. Отряд специального назначения под командованием лейтенанта Ивановского отправился на важное задание. За ночь нужно было управиться.

  • Краткое содержание Шолохов Наука ненависти

    В жизни каждому человеку – дается один единственный стоящий шанс – возможность любить. Но многие люди запросто поменяли его на ненависть - это ужасное чувство, когда со всей душою ненавидишь человека, и готов сделать все, чтобы уничтожить его

Здесь выложена электронная книга Конь с розовой гривой автора по имени Астафьев Виктор Петрович . На этой вкладке сайта сайт вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Астафьев Виктор Петрович - Конь с розовой гривой.

Размер архива с книгой Конь с розовой гривой равняется 17.42 KB

Бабушка возвратилась от соседей и сказала мне, что левонтьевские ребятишки собираются на увал по землянику, и велела сходить с ними.
- Наберешь туесок. Я повезу свои ягоды в город, твои тоже продам и куплю тебе пряник.
- Конем, баба?
- Конем, конем.
Пряник конем! Это ж мечта всех деревенских малышей. Он белый-белый, этот конь. А грива у него розовая, хвост розовый, глаза розовые, копыта тоже розовые. Бабушка никогда не позволяла таскаться с кусками хлеба. Ешь за столом, иначе будет худо. Но пряник - совсем другое дело. Пряник можно сунуть под рубаху, бегать и слышать, как конь лягает копытами в голый живот. Холодея от ужаса - потерял, - хвататься за рубаху и со счастьем убеждаться - тут он, тут конь-огонь!
С таким конем сразу почету сколько, внимания! Ребята левонтьевские к тебе так и этак ластятся, и в чижа первому бить дают, и из рогатки стрельнуть, чтоб только им позволили потом откусить от коня либо лизнуть его. Когда даешь левонтьевскому Саньке или Таньке откусывать, надо держать пальцами то место, по которое откусить положено, и держать крепко, иначе Танька или Санька так цапнут, что останется от коня хвост да грива.
Левонтий, сосед наш, работал на бадогах вместе с Мишкой Коршуковым. Левонтий заготовлял лес на бадоги, пилил его, колол и сдавал на известковый завод, что был супротив села, по другую сторону Енисея. Один раз в десять дней, а может, и в пятнадцать я точно не помню, - Левонтий получал деньги, и тогда в соседнем доме, где были одни ребятишки и ничего больше, начинался пир горой. Какая-то неспокойность, лихорадка, что ли, охватывала не только левонтьевский дом, но и всех соседей. Ранним еще утром к бабушке забегала тетка Васеня - жена дяди Левонтия, запыхавшаяся, загнанная, с зажатыми в горсти рублями.
- Кума! - испуганно-радостным голосом восклицала она. Долг-от я принесла! - И Тут же кидалась прочь из избы, взметнув юбкою вихрь.
- Да стой ты, чумовая! - окликала ее бабушка. - Сосчитать ведь надо.
Тетка Васеня покорно возвращалась, и, пока бабушка считала деньги, она перебирала босыми ногами, ровно горячий конь, готовый рвануть, как только приотпустят вожжи.
Бабушка считала обстоятельно и долго, разглаживая каждый рубль. Сколько я помню, больше семи или десяти рублей из «запасу» на черный день бабушка никогда Левонтьихе не давала, потому как весь этот «запас» состоял, кажется, из десятки. Но и при такой малой сумме заполошная Васеня умудрялась обсчитаться на рубль, когда и на целый трояк.
- Ты как же с деньгами-то обращаешься, чучело безглазое! напускалась бабушка на соседку. - Мне рупь, другому рупь! Что же это получится? Но Васеня опять взметывала юбкой вихрь и укатывалась.
- Передала ведь!
Бабушка еще долго поносила Левонтьиху, самого Левонтия, который, по ее убеждению, хлеба не стоил, а вино жрал, била себя руками по бедрам, плевалась, я подсаживался к окну и с тоской глядел на соседский дом.
Стоял он сам собою, на просторе, и ничего-то ему не мешало смотреть на свет белый кое-как застекленными окнами - ни забор, ни ворота, ни наличники, ни ставни. Даже бани у дяди Левонтия не было, и они, левонтьевские, мылись по соседям, чаще всего у нас, натаскав воды и подводу дров с известкового завода переправив.
В один благой день, может быть, и вечер дядя Левонтий качал зыбку и, забывшись, затянул песню морских скитальцев, слышанную в плаваниях, - он когда-то был моряком.
Приплыл по акияну
Из Африки матрос,
Малютку облизьяну
Он в ящике привез…
Семейство утихло, внимая голосу родителя, впитывая очень складную и жалостную песню. Село наше, кроме улиц, посадов и переулков, скроено и сложено еще и попесенно - у всякой семьи, у фамилии была «своя», коронная песня, которая глубже и полнее выражала чувства именно этой и никакой другой родни. Я и поныне, как вспомню песню «Монах красотку полюбил», - так и вижу Бобровский переулок и всех бобровских, и мураши у меня по коже разбегаются от потрясенности. Дрожит, сжимается сердце от песни «шахматовского колена»: «Я у окошечка сидела, Боже мой, а дождик капал на меня». И как забыть фокинскую, душу рвущую: «Понапрасну ломал я решеточку, понапрасну бежал из тюрьмы, моя милая, родная женушка у другого лежит на груди», или дяди моего любимую: «Однажды в комнате уютной», или в память о маме-покойнице, поющуюся до сих пор: «Ты скажи-ка мне, сестра…» Да где же все и всех-то упомнишь? Деревня большая была, народ голосистый, удалой, и родня в коленах глубокая и широкая.
Но все наши песни скользом пролетали над крышей поселенца дяди Левонтия - ни одна из них не могла растревожить закаменелую душу боевого семейства, и вот на тебе, дрогнули левонтьевские орлы, должно быть, капля-другая моряцкой, бродяжьей крови путалась в жилах детей, и она-то размыла их стойкость, и когда дети были сыты, не дрались и ничего не истребляли, можно было слышать, как в разбитые окна, и распахнутые двери выплескивается дружный хор:
Сидит она, тоскует
Все ночи напролет
И песенку такую
О родине поет:
«На теплом-теплом юге,
На родине моей,
Живут, растут подруги
И нет совсем людей…»
Дядя Левонтий подбуровливал песню басом, добавлял в нее рокоту, и оттого и песня, и ребята, и сам он как бы менялись обликом, красивше и сплоченней делались, и текла тогда река жизни в этом доме покойным, ровным руслом. Тетка Васеня, непереносимой чувствительности человек, оросив лицо и грудь слезьми, подвывая в старый прожженный фартук, высказывалась насчет безответственности человеческой - сгреб вот какой-то пьяный охламон облизьянку, утащил ее с родины невесть зачем и на че? А она вот, бедная, сидит и тоскует все ночи напролет… И, вскинувшись, вдруг впивалась мокрыми глазами в супруга - да уж не он ли, странствуя по белу свету, утворил это черно дело?! Не он ли свистнул облизьянку? Он ведь пьяный не ведает, чего творит!
Дядя Левонтий, покаянно принимающий все грехи, какие только возможно навесить на пьяного человека, морщил лоб, тужась понять: когда и зачем он увез из Африки обезьяну? И, коли увез, умыкнул животную, то куда она впоследствии делась?
Весною левонтьевское семейство ковыряло маленько землю вокруг дома, возводило изгородь из жердей, хворостин, старых досок. Но зимой все это постепенно исчезало в утробе русской печи, раскорячившейся посреди избы.
Танька левонтьевская так говаривала, шумя беззубым ртом, обо всем ихнем заведенье:
- Зато как тятька шурунет нас - бегишь и не запнешша.
Сам дядя Левонтий в теплые вечера выходил на улицу в штанах, державшихся на единственной медной пуговице с двумя орлами, в бязевой рубахе, вовсе без пуговиц. Садился на истюканный топором чурбак, изображавший крыльцо, курил, смотрел, и если моя бабушка корила его в окно за безделье, перечисляла работу, которую он должен был, по ее разумению, сделать в доме и вокруг дома, дядя Левонтий благодушно почесывался.
- Я, Петровна, слободу люблю! - и обводил рукою вокруг себя:
- Хорошо! Как на море! Ништо глаз не угнетат!
Дядя Левонтий любил море, а я любил его. Главная цель моей жизни была прорваться в дом Левонтия после его получки, послушать песню про малютку обезьяну и, если потребуется, подтянуть могучему хору. Улизнуть не так-то просто. Бабушка знает все мои повадки наперед.
- Нечего куски выглядывать, - гремела она. - Нечего этих пролетарьев объедать, у них самих в кармане - вошь на аркане.
Но если мне удавалось ушмыгнуть из дома и попасть к левонтьевским, тут уж все, тут уж я окружен бывал редкостным вниманием, тут мне полный праздник.
- Выдь отсюдова! - строго приказывал пьяненький дядя Левонтий кому-нибудь из своих парнишек. И пока кто-либо из них неохотно вылезал из-за стола, пояснял детям свое строгое действие уже обмякшим голосом: - Он сирота, а вы всешки при родителях! - И, жалостно глянув на меня, взревывал: - Мать-то ты хоть помнишь ли? Я утвердительно кивал. Дядя Левонтий горестно облокачивался на руку, кулачищем растирал по лицу слезы, вспоминая; - Бадоги с ней по один год кололи-и-и! - И совсем уж разрыдавшись: - Когда ни придешь… ночь-полночь… пропа… пропащая ты голова, Левонтий, скажет и… опохмелит…
Тетка Васеня, ребятишки дяди Левонтия и я вместе с ними ударялись в рев, и до того становилось жалостно в избе, и такая доброта охватывала людей, что все-все высыпалось и вываливалось на стол и все наперебой угощали меня и сами ели уже через силу, потом затягивали песню, и слезы лились рекой, и горемычная обезьяна после этого мне снилась долго.
Поздно вечером либо совсем уже ночью дядя Левонтий задавал один и тот же вопрос: «Что такое жисть?!» После чего я хватал пряники, конфеты, ребятишки левонтьевские тоже хватали что попадало под руки и разбегались кто куда.
Последней ходу задавала Васеня, и бабушка моя привечала ее до утра. Левонтий бил остатки стекол в окнах, ругался, гремел, плакал.
На следующее утро он осколками стеклил окна, ремонтировал скамейки, стол и, полный мрака и раскаяния, отправлялся на работу. Тетка Васеня дня через три-четыре снова ходила по соседям и уже не взметывала юбкою вихрь, снова занимала до получки денег, муки, картошек - чего придется.
Вот с орлами-то дяди Левонтия и отправился я по землянику, чтобы трудом своим заработать пряник. Ребятишки несли бокалы с отбитыми краями, старые, наполовину изодранные на растопку, берестяные туески, кринки, обвязанные по горлу бечевками, у кого ковшики без ручек были. Парнишки вольничали, боролись, бросали друг в друга посудой, ставили подножки, раза два принимались драться, плакали, дразнились. По пути они заскочили в чей-то огород, и, поскольку там еще ничего не поспело, напластали беремя луку-батуна, наелись до зеленой слюны, остатки побросали. Оставили несколько перышек на свистульки. В обкусанные перья они пищали, приплясывали, под музыку шагалось нам весело, и мы скоро пришли на каменистый увал. Тут все перестали баловаться, рассыпались по лесу и начали брать землянику, только-только еще поспевающую, белобокую, редкую и потому особенно радостную и дорогую.
Я брал старательно и скоро покрыл дно аккуратненького туеска стакана на два-три.
Бабушка говорила: главное в ягодах - закрыть дно посудины. Вздохнул я с облегчением и стал собирать землянику скорее, да и попадалось ее выше по увалу больше и больше.
Левонтьевские ребятишки сначала ходили тихо. Лишь позвякивала крышка, привязанная к медному чайнику. Чайник этот был у старшего парнишки, и побрякивал он, чтобы мы слышали, что старшой тут, поблизости, и бояться нам нечего и незачем.
Вдруг крышка чайника забренчала нервно, послышалась возня.
- Ешь, да? Ешь, да? А домой че? А домой че? - спрашивал старшой и давал кому-то тумака после каждого вопроса.
- А-га-га-гааа! - запела Танька. - Шанька шажрал, дак ничо-о-о…
Попало и Саньке. Он рассердился, бросил посудину и свалился в траву. Старшой брал, брал ягоды да и задумался: он для дома старается, а те вон, дармоеды, жрут ягоды либо вовсе на траве валяются. Подскочил старшой и пнул Саньку еще раз. Санька взвыл, кинулся на старшого. Зазвенел чайник, брызнули из него ягоды. Бьются братья богатырские, катаются по земле, всю землянику раздавили.
После драки и у старшого опустились руки. Принялся он собирать просыпанные, давленые ягоды - и в рот их, в рот.
- Значит, вам можно, а мне, значит, нельзя! Вам можно, а мне, значит, нельзя? - зловеще спрашивал он, пока не съел все, что удалось собрать.
Вскоре братья как-то незаметно помирились, перестали обзываться и решили спуститься к Фокинской речке, побрызгаться.
Мне тоже хотелось к речке, тоже бы побрызгаться, но я не решался уйти с увала, потому что еще не набрал полную посудину.
- Бабушки Петровны испугался! Эх ты! - закривлялся Санька и назвал меня поганым словом. Он много знал таких слов. Я тоже знал, научился говорить их у левонтьевских ребят, но боялся, может, стеснялся употреблять поганство и несмело заявил:
- Зато мне бабушка пряник конем купит!
- Может, кобылой? - усмехнулся Санька, плюнул себе под ноги и тут же что-то смекнул; - Скажи уж лучше - боишься ее и еще жадный!
- Я?
- Ты!
- Жадный?
- Жадный!
- А хочешь, все ягоды съем? - сказал я это и сразу покаялся, понял, что попался на уду. Исцарапанный, с шишками на голове от драк и разных других причин, с цыпками на руках и ногах, с красными окровенелыми глазами, Санька был вреднее и злее всех левонтьевских ребят.
- Слабо! - сказал он.
- Мне слабо! - хорохорился я, искоса глядя в туесок. Там было ягод уже выше середины. - Мне слабо?! - повторял я гаснущим голосом и, чтобы не спасовать, не струсить, не опозориться, решительно вытряхнул ягоды на траву: - Вот! Ешьте вместе со мной!
Навалилась левонтьевская орда, ягоды вмиг исчезли. Мне досталось всего несколько малюсеньких, гнутых ягодок с прозеленью. Жалко ягод. Грустно. Тоска на сердце - предчувствует оно встречу с бабушкой, отчет и расчет. Но я напустил на себя отчаянность, махнул на все рукой - теперь уже все равно. Я мчался вместе с левонтьевскими ребятишками под гору, к речке, и хвастался:
- Я еще у бабушки калач украду!
Парни поощряли меня, действуй, мол, и не один калач неси, шанег еще прихвати либо пирог - ничего лишнее не будет.
- Ладно!
Бегали мы по мелкой речке, брызгались студеной водой, опрокидывали плиты и руками ловили подкаменщика - пищуженца. Санька ухватил эту мерзкую на вид рыбину, сравнил ее со срамом, и мы растерзали пищуженца на берегу за некрасивый вид. Потом пуляли камни в пролетающих птичек, подшибли белобрюшку. Мы отпаивали ласточку водой, но она пускала в речку кровь, воды проглотить на могла и умерла, уронив головку. Мы похоронили беленькую, на цветочек похожую птичку на берегу, в гальке и скоро забыли о ней, потому что занялись захватывающим, жутким делом: забегали в устье холодной пещеры, где жила (это в селе доподлинно знали) нечистая сила. Дальше всех в пещеру забежал Санька - его и нечистая сила не брала!
- Это еще че! - хвалился Санька, воротившись из пещеры. - Я бы дальше побег, в глыбь побег ба, да босый я, там змеев гибель.
- Жмеев?! - Танька отступила от устья пещеры и на всякий случай подтянула спадающие штанишки.
- Домовниху с домовым видел, - продолжал рассказывать Санька.
- Хлопуша! Домовые на чердаке живут да под печкой! - срезал Саньку старшой.
Санька смешался было, однако тут же оспорил старшого:
- Дак тама какой домовой-то? Домашний. А тут пещернай. В мохе весь, серай, дрожмя дрожит - студено ему. А домовниха худа-худа, глядит жалобливо и стонет. Да меня не подманишь, подойди только схватит и слопает. Я ей камнем в глаз залимонил!..
Может, Санька и врал про домовых, но все равно страшно было слушать, чудилось - вот совсем близко в пещере кто-то все стонет, стонет. Первой дернула от худого места Танька, следом за нею и остальные ребята с горы посыпались. Санька свистнул, заорал дурноматом, поддавая нам жару.
Так интересно и весело мы провели весь день, и я совсем уже забыл про ягоды, но наступила пора возвращаться домой. Мы разобрали посуду, спрятанную под деревом.
- Задаст тебе Катерина Петровна! Задаст! - заржал Санька. Ягоды-то мы съели! Ха-ха! Нарошно съели! Ха-ха! Нам-то ништяк! Ха-ха! А тебе-то хо-хо!..
Я и сам знал, что им-то, левонтьевским, «ха-ха!», а мне «хо-хо!». Бабушка моя, Катерина Петровна, не тетка Васеня, от нее враньем, слезами и разными отговорками не отделаешься.
Тихо плелся я за левонтьевскими ребятами из лесу. Они бежали впереди меня гурьбой, гнали по дороге ковшик без ручки. Ковшик звякал, подпрыгивал на камнях, от него отскакивали остатки эмалировки.
- Знаешь че? - проговорив с братанами, вернулся ко мне Санька. - Ты в туес травы натолкай, сверху ягод - и готово дело! Ой, дитятко мое! - принялся с точностью передразнивать мою бабушку Санька. - Пособил тебе воспо-одь, сиротинке, пособи-ил. И подмигнул мне бес Санька, и помчался дальше, вниз с увала, домой.
А я остался.
Утихли голоса ребятни под увалом, за огородами, жутко сделалось. Правда, село здесь слышно, а все же тайга, пещера недалеко, в ней домовниха с домовым, змеи кишмя кишат. Повздыхал я, повздыхал, чуть было не всплакнул, но надо было слушать лес, траву, домовые из пещеры не подбираются ли. Тут хныкать некогда. Тут ухо востро держи. Я рвал горстью траву, а сам озирался по сторонам. Набил травою туго туесок, на бычке, чтоб к свету ближе и дома видать, собрал несколько горсток ягодок, заложил ими траву - получилось земляники даже с копной.
- Дитятко ты мое! - запричитала бабушка, когда я, замирая от страха, передал ей посудину. - Восподь тебе пособил, воспо-дь! Уж куплю я тебе пряник, самый большущий. И пересыпать ягодки твои не стану к своим, прямо в этом туеске увезу…
Отлегло маленько.
Я думал, сейчас бабушка обнаружит мое мошенничество, даст мне что полагается, и уже приготовился к каре за содеянное злодейство. Но обошлось. Все обошлось. Бабушка унесла туесок в подвал, еще раз похвалила меня, дала есть, и я подумал, что бояться мне пока нечего и жизнь не так уж худа.
Я поел, отправился на улицу играть, и там дернуло меня сообщить обо всем Саньке.
- А я расскажу Петровне! А я расскажу!..
- Не надо, Санька!
- Принеси калач, тогда не расскажу.
Я пробрался тайком в кладовку, вынул из ларя калач и принес его Саньке, под рубахой. Потом еще принес, потом еще, пока Санька не нажрался.
«Бабушку надул. Калачи украл! Что только будет?» - терзался я ночью, ворочаясь на полатях. Сон не брал меня, покой «андельский» не снисходил на мою жиганью, на мою варначью душу, хотя бабушка, перекрестив на ночь, желала мне не какого-нибудь, а самого что ни на есть «андельского», тихого сна.
- Ты чего там елозишь? - хрипло спросила из темноты бабушка. - В речке небось опять бродил? Ноги опять болят?
- Не-е, - откликнулся я. - Сон приснился…
- Спи с Богом! Спи, не бойся. Жизнь страшнее снов, батюшко…
«А что, если слезть с полатей, забраться к бабушке под одеяло и все-все рассказать?»
Я прислушался. Снизу доносилось трудное дыхание старого человека. Жалко будить, устала бабушка. Ей рано вставать. Нет уж, лучше я не буду спать до утра, скараулю бабушку, расскажу обо всем: и про туесок, и про домовниху с домовым, и про калачи, и про все, про все…
От этого решения мне стало легче, и я не заметил, как закрылись глаза. Возникла Санькина немытая рожа, потом замелькал лес, трава, земляника, завалила она и Саньку, и все, что виделось мне днем.
На полатях запахло сосняком, холодной таинственной пещерой, речка прожурчала у самых ног и смолкла…
Дедушка был на заимке, километрах в пяти от села, в устье реки Маны. Там у нас посеяна полоска ржи, полоска овса и гречи да большой загон посажен картошек. О колхозах тогда еще только начинались разговоры, и селяне наши жили пока единолично. У дедушки на заимке я любил бывать. Спокойно у него там, обстоятельно, никакого утеснения и надзора, бегай хоть до самой ночи. Дедушка никогда и ни на кого не шумел, работал неторопливо, но очень уемисто и податливо.
Ах, если бы заимка была ближе! Я бы ушел, скрылся. Но пять километров для меня были тогда непреодолимым расстоянием. И Алешки нет, чтобы с ним вместе умотать. Недавно приезжала тетка Августа и забрала Алешку с собой на лесоучасток, куда она поступила работать.
Слонялся я, слонялся по пустой избе и ничего другого не мог придумать, как податься к левонтьевским.
- Уплыла Петровна! - ухмыльнулся Санька и цыркнул слюной в дырку меж передних зубов. У него в этой дырке мог поместиться еще один зуб, и мы были без ума от этой Санькиной дырки. Как он в нее цыркал слюной!
Санька собирался на рыбалку, распутывал леску. Малые его братья и сестры толкались подле, бродили вокруг скамеек, ползали, ковыляли на кривых ногах.
Санька раздавал затрещины направо и налево - малые лезли под руку, путали леску.
- Крючка нету, - сердито буркнул он, - проглотил, должно, который-то.
- Помрет?
- Ништя-ак! - успокоил меня Санька. - Переварят. У тебя много крючков, дай. Я тебя с собой возьму.
- Идет.
Я помчался домой, схватил удочки, хлеба в карман сунул, и мы подались к каменным бычкам, за поскотину, спускавшуюся прямо в Енисей по-за логом.
Старшого дома не было. Его взял с собой «на бадоги» отец, и Санька командовал напропалую. Поскольку был он сегодня старшим и чувствовал большую ответственность, то уж не задирался зря и, мало того, усмирял «народ», если тот начинал свалку.
У бычков Санька поставил удочки, наживил червяков, поклевал на них и «с руки» закинул лески, чтобы дальше закинулось, - всем известно: чем дальше и глубже, тем больше рыбы и крупней она.
- Ша! - вытаращил глаза Санька, и мы покорно замерли. Долго не клевало. Мы устали ждать, начали толкаться, хихикать, дразниться. Санька терпел, терпел и прогнал нас искать щавель, береговой чеснок, дикую редьку, иначе, мол, он за себя не ручается, иначе он всем нам нащелкает. Левонтьевские ребята умели пропитаться «от земли», ели все, что Бог пошлет, ничем не брезговали и оттого были краснорожие, сильные, ловкие, особенно за столом.
Без нас у Саньки в самом деле заклевало. Пока мы собирали пригодную для жратвы зелень, он вытащил двух ершей, пескаря и белоглазого ельчика. Развели огонь на берегу. Санька вздел на палочки рыб, приспособил их жарить, ребятишки окружили костерок и не спускали глаз с жарева. «Са-ань! - заныли они скоро. - Уж изварилось! Са-ань!..»
- Н-ну, прорвы! Н-ну, прорвы! Ужели не видите, что ерш жабрами зеват? Токо бы слопать поскореича. А ну как брюхо схватит, понос ешли?..
- Понос у Витьки Катерининого быват. У нас не-эт.
- Я че сказал?!
Смолкли орлы боевые. С Санькой не больно турусы разведешь, он, чуть чего, и навтыкает. Терпят малые, швыркают носами; норовят огонь пожарче сладить. Однако терпенья хватает ненадолго.
- Ну, Са-ань, вон уж прямо уголь…
- Подавитесь!
Ребята сцапали палочки с жареной рыбой, разорвали на лету и на лету же, постанывая от горячего, съели их почти сырыми, без соли и хлеба, съели и в недоумении огляделись: уже?! Столько ждали, столько терпели и только облизнулись. Хлеб мой ребятишки тоже незаметно смолотили и занялись кто чем: вытаскивали из норок береговушек, «блинали» каменными плиточками по воде, пробовали купаться, но вода была еще холодная, быстро выскочили из реки отогреваться у костра. Отогрелись и упали в еще низкую траву, чтоб не видать, как Санька жарит рыбу, теперь уже себе, теперь его черед, и тут уж проси не проси - могила. Не даст, потому как сам пожрать любит пуще всех.
День был ясный, летний. Сверху пекло. Возле поскотины клонились к земле рябенькие кукушкины башмачки. На длинных хрустких стеблях болтались из стороны в сторону синие колокольчики, и, наверное, только пчелы слышали, как они звенели. Возле муравейника на обогретой земле лежали полосатые цветки-граммофончики, и в голубые их рупоры совали головы шмели. Они надолго замирали, выставив мохнатые зады, должно быть, заслушивались музыкой. Березовые листья блестели, осинник сомлел от жары, сосняк по увалам был весь в синем куреве. Над Енисеем солнечно мерцало. Сквозь это мерцание едва проглядывали красные жерла известковых печей, полыхающих по ту сторону реки. Тени скал лежали недвижно на воде, и светом их размыкало, рвало в клочья, будто старое тряпье. Железнодорожный мост в городе, видимый из нашего села в ясную погоду, колыхался тонким кружевцем, и, если долго смотреть на него, - кружевце истоньшалось и рвалось.
Оттуда, из-за моста, должна приплыть бабушка. Что только будет! И зачем я так сделал? Зачем послушался левонтьевских? Вон как хорошо было жить. Ходи, бегай, играй и ни о чем не думай. А теперь что? Надеяться теперь не на что. Разве что на нечаянное какое избавление. Может, лодка опрокинется и бабушка утонет? Нет уж, лучше пусть не опрокидывается. Мама утонула. Чего хорошего? Я нынче сирота. Несчастный человек. И пожалеть меня некому. Левонтий только пьяный жалеет да еще дедушка - и все, бабушка только кричит, еще нет-нет да поддаст - у нее не задержится. Главное, дедушки нет. На заимке дедушка. Он бы не дал меня в обиду. Бабушка и на него кричит: «Потатчик! Своим всю жизнь потачил, теперь этого!..»«Дедушка ты дедушка, хоть бы ты в баню мыться приехал, хоть бы просто так приехал и взял бы меня с собою!»
- Ты чего нюнишь? - наклонился ко мне Санька с озабоченным видом.
- Ничего-о-о! - голосом я давал понять, что это он, Санька, довел меня до такой жизни.
- Ништя-ак! - утешил меня Санька. - Не ходи домой, и все! Заройся в сено и притаись. Петровна видела у твоей матери глаз приоткрытый, когда ее хоронили. Боится - ты тоже утонешь. Вот она как запричитает: «Утону-у-ул мой дитятко, спокинул меня, сиротиночка», - ты тут и вылезешь!..
- Не буду так делать! - запротестовал я. - И слушаться тебя не буду!..
- Ну и лешак с тобой! Об тебе же стараются. Во! Клюнуло! У тебя клюнуло!
Я свалился с яра, переполошив береговушек в дырках, и рванул удочку. Попался окунь. Потом ерш. Подошла рыба, начался клев. Мы наживляли червяков, закидывали.
- Не перешагивай через удилище! - суеверно орал Санька на совсем ошалевших от восторга малышей и таскал, таскал рыбешек. Парнишонки надевали их на ивовый прут, опускали в воду и кричали друг на дружку: «Кому говорено - не пересекай удочку?!»
Вдруг за ближним каменным бычком защелкали по дну кованые шесты, из-за мыса показалась лодка. Трое мужиков разом выбрасывали из воды шесты. Сверкнув отшлифованными наконечниками, шесты разом падали в воду, и лодка, зарывшись по обводы в реку, рвалась вперед, откидывая на стороны волны. Взмах шестов, перекидка рук, толчок - лодка вспрыгнула носом, ходко подалась вперед. Она ближе, ближе. Вот уж кормовой двинул шестом, и лодка кивнула в сторону от наших удочек. И тут я увидел сидящего на беседке еще одного человека. Полушалок на голове, концы его пропущены под мышки и крест-накрест завязаны на спине. Под полушалком крашенная в бордовый цвет кофта. Вынималась эта кофта из сундука по большим праздникам и по случаю поездки в город.
Я рванул от удочек к яру, подпрыгнул, ухватился за траву, засунув большой палец ноги в норку. Подлетела береговушка, тюкнула меня по голове, я с перепугу упал на комья глины, подскочил и бежать по берегу, прочь от лодки.
- Ты куда! Стой! Стой, говорю! - кричала бабушка.
Я мчался во весь дух.
- Я-а-авишша, я-авишша домой, мошенник!
Мужики поддали жару.
- Держи его! - крикнули из лодки, и я не заметил, как оказался на верхнем конце села, куда и одышка, всегда меня мучающая, девалась! Я долго отдыхивался и скоро обнаружил подступает вечер - волей-неволей надо возвращаться домой. Но я не хотел домой и на всякий случай подался к двоюродному братишке Кеше, дяди Ваниному сыну, жившему здесь, на верхнем краю села.
Мне повезло. Возле дяди Ваниного дома играли в лапту. Я ввязался в игру и пробегал до темноты. Появилась тетя Феня, Кешкина мать, и спросила меня:
- Ты почему домой не идешь? Бабушка потеряет тебя.
- Не-е, - ответил я как можно беспечнее. - Она в город уплыла. Может, ночует там.
Тетя Феня предложила мне поесть, и я с радостью смолотил все, что она мне дала, тонкошеий Кеша попил вареного молока, и мать ему сказала с укором:
- Все на молочке да на молочке. Гляди вон, как ест парнишка, оттого и крепок, как гриб боровик. - Мне поглянулась тети Фенина похвала, и я уже тихо надеяться стал, что она меня и ночевать оставит.
Но тетя Феня порасспрашивала, порасспрашивала меня обо всем, после чего взяла за руку и отвела домой.
В нашей избе уже не было свету. Тетя Феня постучала к окно. «Не заперто!» - крикнула бабушка. Мы вошли в темный и тихий дом, где только и слышалось многокрылое постукивание бабочек да жужжание бьющихся о стекло мух.
Тетя Феня оттеснила меня в сени, втолкнула в пристроенную к сеням кладовку. Там была налажена постель из половиков и старого седла в головах - на случай, если днем кого-то сморит жара и ему захочется отдохнуть в холодке.
Я зарылся в половик, притих, слушая.
Тетя Феня и бабушка о чем-то разговаривали в избе, но о чем не разобрать. В кладовке пахло отрубями, пылью и сухой травой, натыканной во все щели и под потолком. Трава эта все чего-то пощелкивала да потрескивала. Тоскливо было в кладовке. Темень была густа, шероховата, заполненная запахами и тайной жизнью. Под полом одиноко и робко скреблась мышь, голодающая из-за кота. И все потрескивали сухие травы да цветы под потолком, открывали коробочки, сорили во тьму семечки, два или три запутались в моих полосах, но я их не вытаскивал, страшась шевельнуться.
На селе утверждалась тишина, прохлада и ночная жизнь. Убитые дневною жарою собаки приходили в себя, вылазили из-под сеней, крылец, из конур и пробовали голоса. У моста, что положен через Фокинскую речку, пиликала гармошка. На мосту у нас собирается молодежь, пляшет там, поет, пугает припозднившихся ребятишек и стеснительных девчонок.
У дяди Левонтия спешно рубили дрова. Должно быть, хозяин принес чего-то на варево. У кого-то левонтьевские «сбодали» жердь? Скорей всего у нас. Есть им время промышлять в такую пору дрова далеко…
Ушла тетя Феня, плотно прикрыла дверь в сенках. Воровато прошмыгнул ко крыльцу кот. Под полом стихла мышь. Стало совсем темно и одиноко. В избе не скрипели половицы, не ходила бабушка. Устала. Не ближний путь в город-то! Восемнадцать верст, да с котомкой. Мне казалось, что, если я буду жалеть бабушку, думать про нее хорошо, она об этом догадается и все мне простит. Придет и простит. Ну разок и щелкнет, так что за беда! За такое дело и не разок можно…
Однако бабушка не приходила. Мне сделалось холодно. Я свернулся калачиком и дышал себе на грудь, думая про бабушку и про все жалостное.
Когда утонула мама, бабушка не уходила с берега, ни унести, ни уговорить ее всем миром не могли. Она все кликала и звала маму, бросала в реку крошки хлебушка, серебрушки, лоскутки, вырывала из головы волосы, завязывала их вокруг пальца и пускала по течению, надеясь задобрить реку, умилостивить Господа.
Лишь на шестые сутки бабушку, распустившуюся телом, почти волоком утащили домой. Она, словно пьяная, бредово что-то бормотала, руки и голова ее почти доставали землю, волосья на голове расплетались, висели над лицом, цеплялись за все и оставались клочьями на бурьянe.

Было бы хорошо, чтобы книга Конь с розовой гривой автора Астафьев Виктор Петрович дала бы вам то, что вы хотите!

Понравилась статья? Поделитесь ей