Контакты

Главные герои рассказа в людях максим горький. В людях


Горький Максим
В людях
А.М.Горький
В людях
I
Я - в людях, служу "мальчиком" при магазине "модной обуви", на главной улице города.
Мой хозяин - маленький, круглый человечек; у него бурое, стёртое лицо, зелёные зубы, водянисто-грязные глаза. Он кажется мне слепым, и, желая убедиться в этом, я делаю гримасы.
- Не криви рожу,- тихонько, но строго говорит он.
Неприятно, что эти мутные глаза видят меня, и не верится, что они видят,- может быть, хозяин только догадывается, что я гримасничаю?
- Я сказал - не криви рожу,- ещё тише внушает он, почти не шевеля толстыми губами.
- Не чеши рук,- ползет ко мне его сухой шопот. - Ты служишь в первоклассном магазине на главной улице города, это надо помнить! Мальчик должен стоять при двери, как статуй...
Я не знаю, что такое статуй, и не могу не чесать рук,- обе они до локтей покрыты красными пятнами и язвами, их нестерпимо разъедает чесоточный клещ.
- Ты чем занимался дома? - спрашивает хозяин, рассматривая руки.
Я рассказываю, он качает круглой головой, плотно оклеенной серыми волосами, и обидно говорит:
- Ветошничество - это хуже нищенства, хуже воровства.
Не без гордости я заявляю:
- Я ведь и воровал тоже.
Тогда, положив руки на конторку, точно кот лапы, он испуганно упирается пустыми глазами в лицо мне и шипит:
- Что-о? Как это воровал?
Я объясняю - как и что.
- Ну, это сочтём за пустяки. А если ты у меня украдёшь ботинки али деньги, я тебя устрою в тюрьму до твоих совершенных лет...
Он сказал это спокойно, я испугался и ещё больше невзлюбил его.
Кроме хозяина, в магазине торговал мой брат, Саша Яковлев, и старший приказчик - ловкий, липкий и румяный человек. Саша носил рыженький сюртучок, манишку, галстук, брюки навыпуск, был горд и не замечал меня.
Когда дед привёл меня к хозяину и просил Сашу помочь мне, поучить меня,- Саша важно нахмурился, предупреждая:
- Нужно, чтоб он меня слушался!
Положив руку на голову мою, дед согнул мне шею.
- Слушай его, он тебя старше и по годам и по должности...
А Саша, выкатив глаза, внушил мне:
- Помни, что дедушка сказал!
И с первого же дня начал усердно пользоваться своим старшинством.
- Каширин, не вытаращивай зенки,- советовал ему хозяин.
- Я - ничего-с,- отвечал Саша, наклоняя голову, но хозяин не отставал:
- Не бычись, покупатели подумают, что ты козёл...
Приказчик почтительно смеялся, хозяин уродливо растягивал губы, Саша, багрово налившись кровью, скрывался за прилавком.
Мне не нравились эти речи, я не понимал множества слов, иногда казалось, что эти люди говорят на чужом языке.
Когда входила покупательница, хозяин вынимал из кармана руку, касался усов и приклеивал на лицо своё сладостную улыбку; она, покрывая щёки его морщинами, не изменяла слепых глаз. Приказчик вытягивался, плотно приложив локти к бокам, а кисти их почтительно развешивал в воздухе, Саша пугливо мигал, стараясь спрятать выпученные глаза, я стоял у двери, незаметно почесывая руки, и следил за церемонией продажи.
Стоя перед покупательницей на коленях, приказчик примеряет башмак, удивительно растопырив пальцы. Руки у него трепещут, он дотрагивается до ноги женщины так осторожно, точно он боится сломать ногу, а нога - толстая, похожа на бутылку с покатыми плечиками, горлышком вниз.
Однажды какая-то дама сказала, дрыгая ногой и поёживаясь:
- Ах, как вы щекочете...
- Это-с - из вежливости,- быстро и горячо объяснил приказчик.
Было смешно смотреть, как он липнет к покупательнице, и чтобы не смеяться, я отворачивался к стеклу двери. Но неодолимо тянуло наблюдать за продажей,- уж очень забавляли меня приемы приказчика, и в то же время я думал, что никогда не сумею так вежливо растопыривать пальцы, так ловко насаживать башмаки на чужие ноги.
Часто, бывало, хозяин уходил из магазина в маленькую комнатку за прилавком и звал туда Сашу; приказчик оставался глаз на глаз с покупательницей. Раз, коснувшись ноги рыжей женщины, он сложил пальцы щепотью и поцеловал их.
- Ах,- вздохнула женщина,- какой вы шалунишка! А он надул щеки и тяжко произнес:
- Мм-ух!
Тут я расхохотался до того, что, боясь свалиться с ног, повис на ручке двери, дверь отворилась, я угодил головой в стекло и вышиб его. Приказчик топал на меня ногами, хозяин стучал по голове моей тяжёлым золотым перстнем, Саша пытался трепать мои уши, а вечером, когда мы шли домой, строго внушал мне:
- Прогонят тебя за эти штуки! Ну, что тут смешного?
И объяснил: если приказчик нравится дамам - торговля идёт лучше.
- Даме и не нужно башмаков, а она придёт да лишние купит, только бы поглядеть на приятного приказчика. А ты - не понимаешь! Возись с тобой...
Это меня обидело,- никто не возился со мной, а он тем более.
По утрам кухарка, женщина больная и сердитая, будила меня на час раньше, чем его; я чистил обувь и платье хозяев, приказчика, Саши, ставил самовар, приносил дров для всех печей, чистил судки для обеда. Придя в магазин, подметал пол, стирал пыль, готовил чай, разносил покупателям товар, ходил домой за обедом; мою должность у двери в это время исполнял Саша и, находя, что это унижает его достоинство, ругал меня:
- Увалень! Работай вот за тебя...
Мне было тягостно и скучно, я привык жить самостоятельно, с утра до ночи на песчаных улицах Кунавина, на берегу мутной Оки, в поле, и в лесу. Не хватало бабушки, товарищей, не с кем было говорить, а жизнь раздражала, показывая мне свою неказистую, лживую изнанку.
Нередко случалось, что покупательница уходила, ничего не купив,- тогда они, трое, чувствовали себя обиженными. Хозяин прятал в карман свою сладкую улыбку, командовал:
- Каширин, прибери товар!
И ругался:
- Ишь нарыла, свинья! Скушно дома сидеть дуре, так она по магазинам шляется. Была бы ты моей женой - я б тебя...
Его жена, сухая, черноглазая, с большим носом, топала на него ногами и кричала, как на слугу.
Часто, проводив знакомую покупательницу вежливыми поклонами и любезными словами, они говорили о ней грязно и бесстыдно, вызывая у меня желание выбежать на улицу и, догнав женщину, рассказать, как говорят о ней.
Я, конечно, знал, что люди вообще плохо говорят друг о друге за глаза, но эти говорили обо всех особенно возмутительно, как будто они были кем-то признаны за самых лучших людей и назначены в судьи миру. Многим завидуя, они никогда никого не хвалили и о каждом человеке знали что-нибудь скверное.
Как-то раз в магазин пришла молодая женщина, с ярким румянцем на щеках и сверкающими глазами, она была одета в бархатную ротонду с воротником черного меха,- лицо её возвышалось над мехом, как удивительный цветок. Сбросив с плеч ротонду на руки Саши, она стала ещё красивее: стройная фигура была туго обтянута голубовато-серым шёлком, в ушах сверкали брильянты,- она напоминала мне Василису Прекрасную, и я был уверен, что это сама губернаторша. Её приняли особенно почтительно, изгибаясь перед нею, как перед огнём, захлёбываясь любезными словами. Все трое метались по магазину, точно бесы; на стёклах шкапов скользили их отражения, казалось, что всё кругом загорелось, тает и вот сейчас примет иной вид, иные формы.
А когда она, быстро выбрав дорогие ботинки, ушла, хозяин, причмокнув, сказал со свистом:
- С-сука...
- Одно слово - актриса,- с презрением молвил приказчик.
И они стали рассказывать друг другу о любовниках дамы, о её кутежах.
После обеда хозяин лёг спать в комнате за магазином, а я, открыв золотые его часы, накапал в механизм уксуса. Мне было очень приятно видеть, как он, проснувшись, вышел в магазин с часами в руках и растерянно бормотал:
- Что за оказия? Вдруг часы вспотели! Никогда этого не бывало вспотели! Уж не к худу ли?
Несмотря на обилие суеты в магазине и работы дома, я словно засыпал в тяжёлой скуке, и всё чаще думалось мне: что бы такое сделать, чтоб меня прогнали из магазина?
Снежные люди молча мелькают мимо двери магазина,- кажется, что они кого-то хоронят, провожают на кладбище, но опоздали к выносу и торопятся догнать гроб. Трясутся лошади, с трудом одолевая сугробы. На колокольне церкви за магазином каждый день уныло звонят - великий пост; удары колокола бьют по голове, как подушкой: не больно, а глупеешь и глохнешь от этого.
Однажды, когда я разбирал на дворе, у двери в магазин, ящик только что полученного товара, ко мне подошел церковный сторож, кособокий старичок, мягкий, точно из тряпок сделан, и растрепанный, как будто его собаки рвали.
- Ты бы, человече божий, украл мне калошки, а? - предложил он.
Я промолчал. Присев на пустой ящик, он зевнул, перекрестил рот и снова:
- Украдь, а?
- Воровать нельзя! - сообщил я ему.
- А воруют, однако. Уважь старость!
Он был приятно не похож на людей, среди которых я жил; я почувствовал, что он вполне уверен в моей готовности украсть, и согласился подать ему калоши в форточку окна.
- Вот и ладно,- не радуясь, спокойно сказал он. - Не омманешь? Ну, ну, уж я вижу, что не омманешь...
Посидел с минуту молча, растирая грязный, мокрый снег подошвой сапога, потом закурил глиняную трубку и вдруг испугал меня:
- А ежели я тебя омману? Возьму эти самые калоши, да к хозяину отнесу, да и скажу, что продал ты мне их за полтину? А? Цена им свыше двух целковых, а ты - за полтину! На гостинцы, а?
Я немотно смотрел на него, как будто он уже сделал то, что обещал, а он всё говорил тихонько, гнусаво, глядя на свой сапог и попыхивая голубым дымом.
- Если окажется, напримерно, что это хозяин же и научил меня: иди испытай мне мальца - насколько он вор? Как тогда будет?
- Не дам я тебе калоши,- сказал я сердито.
- Теперь уж нельзя не дать, коли обещал!
Он взял меня за руку, привлёк к себе и, стукая холодным пальцем по лбу моему, лениво продолжал:
- Как же это ты ни с того, ни с сего,- на, возьми?!
- Ты сам просил.
- Мало ли чего я могу попросить! Я тебя попрошу церкву ограбить, как же ты - ограбишь? Разве можно человеку верить? Ах ты, дурачок...
И, оттолкнув меня, он встал.
- Калошев мне не надо краденых, я не барин, калошей не ношу. Это я пошутил только... А за простоту твою, когда пасха придёт, я те на колокольню пущу, звонить будешь, город поглядишь...
- Я знаю город.
- С колокольни он краше...
Зарывая носки сапог в снег, он медленно ушёл за угол церкви, а я, глядя вслед ему, уныло, испуганно думал: действительно пошутил старичок или подослан был хозяином проверить меня? Идти в магазин было боязно.
На двор выскочил Саша и закричал:
- Какого чорта ты возишься!
Я замахнулся на него клещами, вдруг взбесившись.
Я знал, что он и приказчик обкрадывают хозяина: они прятали пару ботинок или туфель в трубу печи, потом, уходя из магазина, скрывали их в рукавах пальто. Это не нравилось мне и пугало меня,- я помнил угрозу хозяина.
- Ты воруешь? - спросил я Сашу.
- Не я, а старший приказчик,- объяснил он мне строго,- я только помогаю ему. Он говорит - услужи! Я должен слушаться, а то он мне пакость устроит. Хозяин! Он сам вчерашний приказчик, он всё понимает. А ты молчи!
Говоря, он смотрел в зеркало и поправлял галстук теми же движениями неестественно растопыренных пальцев, как это делал старший приказчик. Он неутомимо показывал мне своё старшинство и власть надо мною, кричал на меня басом, а приказывая мне, вытягивал руку вперёд отталкивающим жестом. Я был выше его и сильнее, но костляв и неуклюж, а он - плотненький, мягкий и масляный. В сюртуке и брюках навыпуск он казался мне важным, солидным, но было в нём что-то неприятное, смешное. Он ненавидел кухарку, бабу странную,- нельзя было понять, добрая она или злая.
- Лучше всего на свете люблю я бои,- говорила она, широко открыв чёрные, горячие глаза.- Мне всё едино, какой бой: петухи ли дерутся, собаки ли, мужики - мне это всё едино!
И если на дворе дрались петухи или голуби, она, бросив работу, наблюдала за дракою до конца её, глядя в окно, глухая, немая. По вечерам она говорила мне и Саше:
- Что вы, ребятишки, зря сидите, подрались бы лучше!

Название: В людях

Жанр: Повесть

Продолжительность:

Часть 1: 8мин 45сек

Часть 1: 8мин 33сек

Аннотация:

Максим Горький, как и Лев Толстой, главным образом, является автобиографическим писателем. И эта работа является его лучшей. В ней мы увидим не только, годы взросления Горького, но также перед нашими глазами предстанет незабываемая картина одного из самых ключевых периодов в русской истории и жизни – конец 19 начало 20 вв.
Автобиографический роман рассказывает о юности Горького, и продолжается вплоть до того момента, когда он отправляется в Казань, поступать в университет. Роман рассказывает о поисках себя и попытках понять этот мир.
Это стремление знакомит Горького с суровыми реалиями жизни в России конца 19 века. Он меняет одну работу за другой, пытаясь заработать себе на жизнь. Кем он только не был — ловчим птиц, посудником на волжском пароходе, учеником на фабрике икон, пекарем, сторожем и грузчиком на железнодорожных станциях. Мы следуем за Горьким по его странствующему жизненному пути из одной части России в другую, и в ходе путешествия мы встречаем некоторых из самых выдающихся персонажей в литературе.

М. Горький — В людях ч1. Прослушать краткое содержание онлайн.

Максим Горький

«В людях»

Часть I

Служит «мальчиком» при магазине «модной обуви». Хозяин кажется слепым. Делает гримасы, но хозяин это замечает. Чешутся руки. Хозяин сказал, что «ветошничество — это хуже нищенства, хуже воровства». Сознаётся, что и воровал. В магазине также торговал брат, Саша Яковлев, приказчик. «Когда входила покупательница, хозяин вынимал из кармана руку, касался усов и приклеивал на лицо своё сладостную улыбку… Приказчик вытягивался, плотно приложив локти к бокам, а кисти их почтительно развешивались в воздухе, Саша пугливо мигал, стараясь спрятать выпученные глаза, а я стоял у двери, незаметно почёсывая руки, и следил за церемонией продажи». Приказчик липнул к покупательницам. Алеше было смешно смотреть на его приёмы. По утрам его будили на час раньше, чем Сашу. Он чистил обувь, платье хозяев, приказчика, Саши, ставил самовар, носил дрова. В магазине подметал пол, разносил покупателям товар, ходил домой за обедом. В это время на дверях стоял Саша, его это унижало. «Я, конечно, знал, что люди вообще плохо говорят друг о друге за глаза, но эти говорили обо всех особенно возмутительно, как будто они были кем-то призваны за самых лучших людей и назначены в судьи миру. Многим завидуя, они никого не хвалили и о каждом человеке знали что-нибудь скверное». Случай с актрисой. После этого налил хозяину в часы уксуса. Часы вспотели. «Уж не к худу ли?»

Однажды к нему подошёл церковный сторож и попросил украсть для него калоши. Красть нельзя. Но он отличался от окружающих людей. Согласился. Сторож сказал, что он их возьмёт и хозяину доложит. «Как это ты ни с того ни с сего — на, возьми… Разве можно человеку верить?» Саша с приказчиком воровали.

Кухарка. Саша не любил ее. Предлагал Алеше измазать ее лицо ваксой. Трудно понять добрая она или злая. Иногда приходила к нему ночью. Ей страшно, просила что-нибудь рассказать. Кухарка умерла на их глазах: наклонилась, чтобы поднять самовар, потом свалилась, а изо рта потекла кровь. Страшно было спать.

Саша что-то запирал в сундуке. Доверился. Оказалось, что это: оправа для очков, разноцветные пуговицы, медные булавки, подковки, пряжки, медная дверная ручка, сломанный костяной набалдашник трости, головная гребёнка, «Сонник и оракул» и т. д. ожидал увидеть игрушки. Их Алеша никогда не видел.

Саша обещал Алеше нечто удивительное. Это оказалась маленькая пещерка. Это вроде часовня. Задушил воробья, это покойник. И гробик сделал. Алеше не понравилось. Мальчики подрались. Саша обещал заколдовать. Решил бежать из города.

Саша измазал его сажей. Ожёгся и попал в больницу. Познакомился с солдатом. Пришла бабушка. Дома ещё хуже. У деда 100 рублей стащили.

Часть II

Дед разорился совсем. Крестник обманул. Бабушка пыталась замолить грехи и разносила тихую милостыню. Брат его не узнал. Вяхиря задушил ветряк, у Язя отнялись ноги, Хаби ушёл в город. На их улице поселились новые: мальчик Нюшка, две сестры. В старшую Кострома и Чурка влюбились. Хромая, но красивая. Скоро познакомились. Она уронила костыль, а Алеша забинтованными руками пытался подать костыль. Не понравилась. Как в неё могли влюбиться товарищи.

Вскоре он стремился чаще видеть девочку. «Была она чистенькая, точно птица пеночка, и прекрасно рассказывала о том, как живут казаки на Дону». Кострома и Чурка всячески пытались превзойти друг друга, они даже дрались. Все из-за Людмилы (девочки). Сказал об этом девочке. Ее обижало это. Она не распутная. А товарищи ее трогали и щипали.

Стало жалко ее. Купил ей леденцов. Вместе читали «Камчадалку». Не нравилась эта книга. А у неё ещё несколько частей было. Приходил к девочке, помогал ей стряпать, убирать. «Мы с тобой живём, как муж с женой, только спим порознь. Мы даже лучше живём — мужья жёнам не помогают…»

Бабушка поощряла их дружбу, только чтобы не баловали. Отец Людмилы ходил баб цеплять. Страшная история про охотника Калинина, будто из гроба встаёт. Сын лавочницы Валек. Предложил за двугривенный и папиросы ночевать на могиле охотника. Чурка вызвался, но потом испугался. Потом Алеша, обидно было его издёвки слушать. Бабушка поддержала. Страшно. Рядом упали обломки кирпича — Валек запугивал. Но от близости людей стало лучше. Думал о матери, она редко наказывала справедливо и по заслугам. Разбудила бабушка. Сказала, что можно признаться, что страшно. «Все надо испытать самому… Сам не научишься — никто не научит…» стало быть Калинин не встаёт. Людмила смотрела с ласковым удивлением, дед был доволен, а Чурка: «Ему — легко, у него бабушка — ведьма!»

Часть III

Брат Коля умер. Язев отец вырыл могилу дёшево. Разрыли могилу матери. «Заглядывая в жёлтую яму, откуда исходил тяжёлый запах, я видел в боку ее чёрные, влажные доски. Я нарочно двигался, чтобы песок скрыл эти доски». Было очень плохо.

Дед собирался в лес по дрова, взял с собой Алешу и бабушку за травами. Сбежал от деда. С бабушкой хорошо. Провалился в яму, распорол себе бок. Бабушка перевязала раны, приложила травы. Хорошо, что хозяина не было. Часто с бабушкой потом ходили в лес. Бабушка продавала собранное. Лес вызывал у мальчика чувство душевного покоя. Однажды к ней подошёл волк. Бабушка прогнала его. Мальчик подумал, что это собака, хотел позвать. Однажды в него попал охотник. Алеша терпеливо относился к боли.

Однажды дед сказал, что Алеше нужно идти в город. Он его пристроил к Матрене, чертёжником будет.

Прощался с Людмилой. Сказала, что ее скоро тоже повезут в город, отец хочет, чтобы ее ногу совсем отрезали. Боялась.

Была осень. Алеше хотелось, взять бабушку, Людмилу и пойти с ними по миру.

Часть IV

С хозяином был знаком. Они приходили в гости. «…старший, горбоносый, с длинными волосами, приятен и, кажется, добрый; младший, Виктор, остался с тем же лошадиным лицом и в таких же веснушках. Их мать — сестра моей бабушки — очень сердита и криклива. Старший — женат». Жена хозяина все напоминала, что подарила его матери тальму. Это скоро надоело. Сказал: «Подарила, так уж не хвастайся». «Мне тоже не нравилось, что эти люди — родня бабушке; по моим наблюдениям, родственники относятся друг к другу хуже чужих: больше чужих зная друг о друге худого и смешного, они злее сплетничают, чаще ссорятся и дерутся». Свекровь и сноха каждый день ругались. Много пили и ели. Спал на кухне так, что голове было жарко, а ногам холодно. «Мне было ясно, что хозяева тоже считают себя лучшими в городе, они знают самые точные правила и, опираясь на эти правила, неясные мне, судят всех людей безжалостно и беспощадно. Суд этот вызывал у меня лютую тоску и досаду против законов хозяев, нарушать законы — стало источником удовольствия для меня». Работы много. Ближайшее начальство — бабушка. Молилась яростно. У неё с дедом один бог. Работал охотно, за глаза женщины его даже хвалили, а так ругали.

Молодая хозяйка все донимала с тальмой. «Что же мне за эту тальму шкуру снять с себя для вас?» женщины раскричались. Хозяин обещал отослать к дедушке, будешь, мол, опять тряпичником. Обидно стало, сказал, что взяли в ученики и не учат. Стал учить. На листе бумаги фасад двухэтажного дома с множеством окон и лепниной. Получилось плохо. Нарисовал людей, птиц, вертикальные полосы («дождик идёт»).вторая копия вышла лучше. Но решил нарисовать в окнах людей, извозчика. Так веселее. Все же нарисовал, как нужно. Предложил нарисовать план квартиры. Старуху это не устраивало: «Чтобы чужой работал, а брата единого, родную кровь — прочь?» Пришлось пока оставить. Старуха мешала учиться чертёжному делу. Безумно любила младшего сына. Тот посылал ее к черту. Она не всегда и обижалась. Думал, что было бы здорово, если бы дедушка на ней женился — она бы его грызла. Вокруг была грубость и разврат. Старуха обо всем знала и всем это грязно рассказывала. Даже хозяин смущался. Говорили вообще неправильно, коверкали слова, что раздражало Алешу. Жилось плохо, но совсем плохо было, когда бабушка приходила. Денег у неё не было, она надеялась, что работу Алеши оплатят. Сестра была груба с нею. Хозяину бабушка нравилась. Она просила мальчика потерпеть годочка два, пока не окрепнет.

Гулять не пускали, но должен был ходить в церковь по субботам и по праздникам. Ему нравилось бывать в церквах. Но иногда прогуливал. Нравилось по улицам ходить. Любил заглядывать в форточки и думать, кто чем живёт. Иногда задерживался. Хозяева допрашивали, где был. Они все знали. Было легко поймать на лжи. Если давали деньги, то прогуливал их. Однажды проиграл гривенник, пришлось стащить просфору. Боялся исповеди. Тем более, что разбивал у него калитку камнями. Признался, что просфору воровал, старших не слушался. Запрещённые книги не читал, а остальное не интересовало. Было не только не страшно, но ещё и не интересно. Только было любопытно про запрещённые книги. Причаститься не смог. Проиграл. Боялся, что будут спрашивать, но обошлось. К пасхе принесли чудотворную икону. Любил богородицу. И вместо руки поцеловал в губы. Боялся наказания. Украсил стропила. Это всем понравилось. Хозяин дал пятак. Укрепил и повесил на видном месте как медаль за работы. Через день исчезла. Наверное, старуха стащила.

Часть V

Весною убежал. К бабушке не пошёл стыдно было. Посоветовали устроиться на корабль посудником. Пришлось идти за бабушкой (паспорта не было). Повар ему не понравился, но от хорошо его накормил. За пароходом на буксире баржа с арестантами. Очень интересовала. Вспоминал, как в детстве плыли в Нижний.

На пароходе повар Смурый, его помощник Яков Иваныч, кухонный посудник Максим, официант Сергей. Яков говорил только про женщин и всегда грязно. Смурый заставлял Алешу читать ему вслух. Книжки плохие. Ссорились часто, но Смурого не трогали. Очень сильный. Их читательские вкусы совсем не сходились. Понравился повару «Тарас Бульба». Даже плакал. Иногда отрывал от работы, чтобы тот ему читал. Максим должен был работать за него. Тот злился и бил посуду.

На корабль сели 2 пьяные. Ночью Сергей подошёл и потащил его женить. Пьян был. Подбежал тоже пьяный Максим, потащили вдвоём. Но там стоял Смурый. Недалеко Яков, из рук которого выбивалась девица. Алешу отпустили. «Пропадёшь ты в свином стаде, жалко мне тебя, кутёнок. И всех жалко». Остановились у пьяного бора. Мужики приставали к бабам. Алеша помогал Бляхину мыть палубу.

Часть VI

Максим ушёл с парохода. Следом баба и девица. Сергей стоял на коленях перед капитаном и обвинял во всем Максима. Поверил. Вместо Максима взяли солдатика. Его послали резать кур, но он их распустил, часть за борт. Расплакался. Над ним смеялись. Прицепили к нему ложку. Алеша не выдержал, рассказал. Солдат чуть Лёшу не побил. Заступился Смурый. Алеше солдата жалко не было. «Я был глубоко взволнован, весь измят поведением пассажиров, чувствуя нечто невыразимо оскорбительное и подавляющее в том, как они травили солдата, как радостно хохотали… Как могло нравиться им все это противное, жалкое, что тут смешило их столь радостно?» однажды что-то лопнуло в машине. Все запаниковали. Сразу понял, что люди делали тревогу по ошибке. Было три тревоги за лето. Однажды поймали воров. Избили до полусмерти, матросы отобрали. «И много было такого, что, горячо волнуя, не позволяло понять людей — злые они или добрые? Смирные или озорники? И почему именно так жестоко, жадно злы, так постыдно смирны?»

Решил подарить Смурому книгу, но она ему не понравилась, смял и выбросил за борт. Это его обидело. Купил книгу ещё раз. Вновь прочёл и на этот раз убедился, что книга действительно плоха. Стал ещё уважительнее относиться к Смурому.

Ему нельзя было давать посуду официанту со своего стола. Но Сергей ее нагло брал. Буфетчику доложили и в Нижнем его рассчитали. Смурый на прощанье подарил бисерный кисет. «Сколько потом встретил я подобных ему добрых, одиноких, отломившихся от жизни людей!..»

Часть VII

Дед и бабушка снова переехали в город. Дед издевался. Мальчик уже курил. Ему даже кисет подарили. Это разозлило деда. Алеша толкнул его в живот. Самому стыдно стало. Бабушка вроде стала его трепать. Не больно. Просто обидно. Специально для деда. Старик не мог найти себе места: все переезжал. С трудом рассказал бабушке, почему рассчитали: «Мал ты ещё, не умеешь жить…»

Занялся ловлей певчих птиц, это оказалось доходным промыслом. Вставал на рассвете. Любил восход и солнце. Дед говорил, что нужно выбиваться в люди, а птицеловством много не заработаешь. Дружил с казаками и солдатами. Однажды над ним посмеялись. (Сигарета обожгла лицо и руки.) казаки казались иными. Однажды увидел одного казака с женщиной. Казак был пьяным. А женщина смотрела на него нежно, как мать. Они вышли с трактира. Мальчик следом. Казак избил и изнасиловал женщину. «Отравленный, я иду вдоль откоса, сжимая в руке камень, — я не успел бросить его в казака». Ему попался ночной сторож. Он рассказал ему про случай. Но сторож рассмеялся и обозвал женщину «сукой». В ужасе думал, что такое могло бы случиться с его матерью, бабушкой.

Часть VIII

Когда выпал снег, опять к сестре бабушки. «Мне казалось, что за лето я прожил страшно много, постарел и поумнел, а у хозяев в это время скука стала гуще». Рассказывал им про пароход. Дразнили из-за «собственного говоря».

Кроме другой работы, ходил белье полоскать. С прачками там было интересно, хоть и смеялись над ним. Про Ярило. Особенно хорошо истории рассказывала прачка Наталья Козловская. Свою дочку она в гимназию отправила. Ее хвалили. Она была изобретательна, но ей не подражали. Тоже говорили о мужиках, но насмешливо, без хвастовства.

Желая побыть один, ходил рубить дрова. К нему приходили денщики, Ермохин (ленив, глуп, когда видел женщину, мычал и наклонялся вперёд, быстро их завоёвывал) и Сидоров (пугливый, осторожный). Писал от их имени письма возлюбленным. Сидоров диктует письмо сестре, чтобы была осторожна, никому не верила, никому не позволяла себя трогать. К женщинам относился, как все «по-собачьи грубо». Сказали, что не обманывают женщин, они сами хотят, чтобы их обманывали. Они рассказали ему историю про жену закройщика, любившую книги. Говорили, что у неё одного ребра нету и она наклоняется набок, когда ходит. Считали полоумной. Офицеры решили пошутить, писали письма с признаниями в любви. Она отвечала, просила оставить в покое, сожалела, что причинила горе. Они потом вместе записку читают, смеются и коллективно составляют следующую. Решил все ей рассказать. Она дала ему денежку. Но он ее оставил. У неё было красиво. Захотелось увидеть ее ещё раз. Пришёл за книгой, щека у неё была повязана, глаз распух. Хозяева выписывали журналы, но почти не читали их. Когда Алеша мыл пол, то под них подтекала вода. Читал ночью. Хозяева заподозрили. Спрятал книгу у Сидорова. Старуха плохо говорила про закройщицу, считала распутной и не понимала, почему та на базар не ходит. Через несколько дней потребовали книгу. Рассказал ей про то, как о ней говорят. Она обещала давать книги, если ему разрешат их читать. Она ему нравилась.

Часть IX

Стал брать книги у лавочника. Он дружил с Виктором. Алешу не удовлетворяли эти книги. Читал в сарае, где колол дрова. За ним тщательно следили, мерили свечу. Старуха даже нашла книгу и разорвала в клочья. Огорчило, но желания читать не убавилось. Задолжал лавочнику огромную сумму в 47 копеек. Он чистил одежду и подумывал уже не взять ли из кармана. Было совестно потому, что однажды, чистив одежду, нашёл двугривенный и вспомнил лишь через несколько дней. Вернул. «Этот не украдёт, я знаю». Хозяин заметил, что Алеша загрустил и спросил. Мальчик признался и хозяин дал ему полтинник, только чтобы не рассказывал никому. Читал для них «Московский листок». У хозяев память плохая. Ему нравятся стихи, а женщины считают это баловством. Ему уже разрешали читать по ночам, но свечи не давали. «Эти иллюстрации раздвигали предо мною землю все шире и шире, украшая ее сказочными городами, показывая мне высокие горы, красивые берега морей. Жизнь чудесно разрасталась, земля становилась заманчивее, богаче людьми, обильнее городами и всячески разнообразнее». В великий пост читать запретили. «Читая, я чувствовал себя здоровее, сильнее, работал скоро и ловко, у меня была цель: чем скорее кончу, тем больше останется времени для чтения. Лишённый книг, я стал вялым, ленивым, меня начала одолевать незнакомая мне раньше болезненная забывчивость».

Однажды вечером прозвучал удар колокола. Царя убили. За что? Поставил самовар. Старший ребёнок стащил кран и стал им играть. Готов ли самовар? «Готов». Старуха била его пучком сосновой лучины. Не очень больно, но осталось много заноз. Спина вспухла. У доктора жаловаться отказался. 42 щепки вытащили. Дома встретили хорошо, просили подробно рассказать, как лечили. «Удивлял меня этот их напряжённый интерес к болезням, к боли и ко всему неприятному!».

Читал много. Но в книгах все было иначе. Если кто-то жесток, то понятно, почему он жесток. В жизни люди были необъяснимо жестоки. Снова брал книги у закройщицы. Понравился роман Гонкура, потом «подлинная история маленького оборвыша» Гринвуда. Потом попалась настоящая «правильная» книга «Евгения Гранде». В этих книгах не было злодеев, добряков, были просто люди. Нравился Вальтер Скотт. С закройщицей вкусы не сходились. Ему не нравились книги о любви.

Об этой женщине говорили все хуже. Она не уезжала. Он жалел ее. Весной уехала. Грустил, хотелось ещё раз увидеть.

Часть X

В этом же доме поселилась молодая дама с дочкой и матерью. Дама очень красива. Сравнивал с Дианой Пуатье, королевой Марго, Ла-Вальер и другими красавицами — героинями исторических романов. Ее постоянно окружали офицеры. Дочка была также красива. Играл с нею и очень полюбила. Говорила «до завтра».любила слово «завтра». Однажды дама застала его со спящей девочкой на руках. Отобрали. Девочка не засыпала. Его позвали, чтобы он уложил ее спать. Дама хотела ему что-нибудь подарить, но мальчик отказался. Давала читать книги. Басня о Свободе и Палке. Остальное не так интересно. Дала Пушкина «Руслана и Людмилу». Очень нравилось, переписывал в тетрадь. Рассказала ему о Пушкине. Потом Беранже, озорничал. Он стал у хозяев «мальчиком на посылках».

Даму называл Королевой Марго. К ней приходил офицер, играющий на скрипке. «Только песне нужна красота, Красоте же и песни не надо…». Хотел найти клад и отдать даме. Она была вдовою знатного человека, боялись. Виктор подсмотрел, как офицер ей ногти обрезал. «Если это нехорошо, так зачем вы в окошко-то смотрели? Вы не маленький…» Алешу обругали. «Наблюдения за пороками людей — единственная забава, которою можно пользоваться бесплатно. Мои хозяева только забавлялись, словесно истязуя ближних, и как бы мстили всем за то, что сами живут так благочестиво трудно и скучно». Не переносил, когда сплетничали о Королеве Марго. Она не стеснялась мальчика, часто одевалась при нем. Об отношениях мужчины и женщины кругом говорили грязно. «Я был уверен, что любовь кухонь и чуланов неведома Королеве Марго, она знает какие-то иные, высшие радости, иную любовь». Однажды застал у неё мужчину. «Я чувствовал себя потерявшим что-то и прожил несколько дней в глубокой печали». Он рассказал, что про неё говорят. Сказала, что если человек умеет жить, на него все злятся, ему завидуют. Говорила, что читать нужно русские книжки. Читал «Семейную хронику» Аксакова, поэму «В лесах», «Записки охотника», Сологуба, Одоевского, Тютчева и др. «Эти книги вымыли мне душу, очистив ее от шелухи впечатлений нищей и горькой действительности… От этих книг в душе сложилась спокойная уверенность: я не один на земле и — не пропаду!»

У Алеши внезапно вспухли веки и закрылись глаза. Боялись, что ослепнет. Веки прорезали изнутри. Наконец повязку сняли. «Ничего не может быть страшнее, как потерять зрение; это невыразимая обида, она отнимает у человека девять десятых мира». Ермохин ударил Сидорова. Думали, что убил. Прачка Наталья разобралась. Нашёл кошелёк Сидорова. Он был пустой, раньше там было рубль тридцать. Стали его обвинять в краже. Об этом узнала Наталья. Это Ермохин украл.

Было стыдно. Решил уйти, с дамой не прощался. Просил девочку передать ей слова благодарности.

Часть XI

Работал посудником на пароходе «Пермь». Получает 7 рублей. Должен помогать поварам. Самый интересный на пароходе — кочегар Яков Шумов. Любил рассказывать, где был. Похоже, врал. «В нем было, как я думал, какое-то своё крепкое знание жизни. Он всем говорил „ты“, смотрел на всех… одинаково прямо… В нем есть что-то всем чужое — как это было в Хорошем Деле, он, видимо, и сам уверен в своей особенности, в том, что люди не могут понять его». Все считали его лентяем, но он выполнял очень трудную работу.

Случай со старухой-пассажиркой. Ее обокрали. Все собрали деньги, вышло больше. Яков предложил отдать их ему, чтобы было на что сыграть. Учил Алешу играть, тот проигрался, но все выигранное не забрал, взял лишь за учёбу. Пассажир утонул.

С поваром Медвежонком не очень ладил. Повар сказал, что порол бы его. Но кормил хорошо. Якова высмеивали, ругали, но когда Алеша спрашивал, хороший ли он человек, говорили, что неплохой рассказывал, как купец посмеялся над его хозяйкой-немкой. Яков много рассказывал и рассказывал всегда спокойно, в книгах же Алеша всегда ощущал чувство писателя. Пассажиры и матросы говорили о душе, земле, работе, хлебе, женщинах. К Алеше очень ласково относилась буфетчица. Приносил ей умыться. Часто рассказывал Якову прочитанное. Скоро он ушёл с парохода. «И — что же за человек Яков Шумов?»

Часть XII

Поздней осенью его отдали в мастерскую иконописи. Хозяйка сказала, чтобы днём работал в лавке, а по вечерам учился. Учил святых, цены их по размерам. Сложно было зазывать покупателей. Часто приходили старообрядцы. Приказчик говорил, что покупателю все равно, где купить, главное — сколько стоит. Однако покупатели часто поражали мальчика знанием иконописи. Иногда приносили иконы, книги и утварь дониконовских времён. Звали начётчика Петра Васильевича. Он оценивал. Существовал ряд условных обозначений. Продавца часто обманывали. Иногда начётчик тут же покупал у приказчика.

Петр Васильевич: «крепкий, жилистый старик все знает — всю жизнь города, все тайны купцов, чиновников, попов, мещан. Он зорок, точно хищная птица, в нем смешалось что-то волчье и лисье…». кажется похожим на Шумова. И у приказчика, и у Алеши часто желание рассердить, обидеть старика. Но старик и сам порою привязывается к нему. Он делал это не со зла, а от скуки.

«Весь гостиный двор, все население его, купцы и приказчики, жили странной жизнью, полною глуповатых по-детски, но всегда злых забав. Если приезжий мужик спрашивал, как ближе пройти в то или иное место города, ему всегда указывали неверное направление… поймав пару крыс, связывали их хвостами, пускали на дорогу и любовались тем, как они рвутся в разные стороны…» Было желание постоянно делать человеку больно, неловко. Приказчик торговца шерстью, удивлявший обжорством. «Мне очень ясно, что скука давит их, убивает, и только безуспешной борьбой против ее всепоглощающей силы я могу объяснить себе жестокие и неумные забавы людей». Об этом рассказывал Петру Васильевичу. Людей не жалел, а о боге говорил с тёплым чувством.

Ещё начётчики: Пахомий (с большим животом, похож на свинью) и Лукиан (лысый, похож на мышь). 103 статья. О староверах: «я понял, что это просто упорство — пассивность людей, которым некуда идти с того места, где они стоят, да и не хотят они никуда идти, ибо крепко связанные путами старых слов, изжитых понятий, они остолбенели в этих словах и понятиях». Сравнивал их веру с заношенной одеждой (она засалена и только поэтому не разрушается).

Пахомий любил хвастаться памятью, читал «с пальца». С Петром Васильевичем часто спорили на библейские темы. Однажды подрались.

Нетовщина — еретичество, от Лютера. Это отрицание всего, кроме библии. К ним приходил Александр Васильевич: «Я иду прямым путём, я не виляю душой, тёмного мира не приемлю…». «Этот человек вспыхнул предо мною, словно костёр в ночи, ярко погорел и угас, заставив меня почувствовать какую-то правду в его отрицании жизни».

Часть XIII

Иконописная мастерская. Пели тягучие песни, не мешающие работать. Иконопись никого не увлекает: вся работа была раздроблена на ряд действий. Неприятно видеть иконы без лица и рук. Казак Капендюхин напился. Все подчинялись Ларионычу. Ученик Пашка Одинцов. Капендюхин пел редко, но власть его буйных песен была победна. Лучший личник мастерской — Жихарев. Он просил петь церковные, не получалось. Грязный и пьяный старичок Гоголев. Чахоточный Давидов. Ситанов молодой, 22. Когда Жихарев заканчивал икону, уходил «в баню». У него была женщина, большая, похожа на лошадь, грубая. Пляшут плохо. Ситанова гулящая девица заразила, но не выгнал, не побил, дал денег. Капендюхин пляской напоминает Цыганка. Ситанов в бога совсем не верит. Тоже вёл тетрадку, писал как хорошие стихи, так и похабщину.

Часть XIV

Все эти люди видели и знали меньше его. Почти каждый вечер читал вслух. «Демон» Лермонтова. После прочтения Ларионыч спрятал к себе в сундук, сказал, что запрещённая. Дружил с Пашкой. Гоголева не любили, всячески изводили. Он должен был жениться на племяннице хозяйки. «Нам обоим… все мастера казались хорошими людьми, а жизнь — была плоха, недостойна их, невыносимо скучна». Даже книги не помогали. Вместе с Одинцовым устраивали представления. «Веселье у нас никогда не живёт, не ценится само по себе, а его нарочито поднимают из-под стула…».

Ситанов спас мужика, которого для забавы били 3 пожарника. Драки. Капендюхин не мог одолеть. Железо в перчатках. Ситанов не дал ему драться. Пошёл вместо него. Ничья. Взял ловкостью.

«Рассуждая много и охотно, всегда кого-нибудь судили, каялись, хвастались… Пытались догадаться о том, что будет с ними после смерти, а у порога мастерской… прогнила половица… от этого мёрзли ноги». Никто не заделывал. Визжала форточка, Алеша смазал маслом, сказали, что стало скучнее.

Давидов помер.

Часть XV

В день именин мастерская подарила ему образ Алексия. Все хвалили. Приказчик его не любил. Нужно было расчистить снег. Приказчик вывел, швырнул в лицо ему снегом. Раньше он разбрасывал деньги на полу, пытаясь поймать на воровстве, запретил читать в лавке книги, подговаривал приказчика соседа. Тот просил икону, псалтирь (не взял). Потом докладывал хозяину. Невеста приказчика тоже не любила. Заигрывала, бесстыдница, назойлива. Баловала с Павлом, на Алешу ябедничала. Петр Васильевич все его мысли докладывал все приказчику. Сказал, что он и Ситанов речи в тетрадку записывает, стал донимать.

Встретился с дедом, тот его отстранил. Бабушку видел редко. Заботилась о Саше Михайлове и о его сестре Катерине. К терпению Алеша приспособлен плохо. Павел полюбил девушку. Рассказывал о ней.

Хотел бежать в Персию. Встретил бывшего хозяина Василия. Позвал к себе.

Часть XVI

Лавки затопило. Каждый год на этом же месте строились новые. Хозяин рассказывал о первой любви. «Я много слышал таких рассказов, надоели они мне, хотя в них была приятная черта, — о своей первой „любви“ почти все люди говорили без хвастовства, не грязно, а часто так ласково и печально, что я понимал: это было самое лучшее в жизни рассказчика».

Дома есть книги, в квартире, где жила Марго, сейчас семейство с 5 молодыми барышнями и 2 гимназистами. Нравился Диккенс, Скотт, не любил «Мёртвые души» и т. п. Все влюбились в барышню Птицыну. Алеша тоже, но, однажды решив покатать, нечаянно перевернул доску.

Хозяину стал помогать его отчим. Он болел. В доме над ним тоже издевались, обсуждали его. Иногда давал хозяину умные советы, тот принимал. А мать хозяина злилась. Алеша говорил с отчимом о книгах. В бога тот просто не верил. Лежал в больнице, Алеша пришёл проведать его. Рядом девушка. Плакала. На кладбище не смог пойти, девушку больше не видел.

Часть XVII

На ярмарке встречал плотника Осипа, кровельщика Ефимушку (казался добрым, даже дурачок, постоянно влюблялся в женщин, «цветок в сметане», говорил о них уважительно), штукатура Григория Шишилина (был женат, ждала в деревне, не изменял, рабочие ленились, подогнать было совестно), каменщика Петра (казался самым честным и благочестивым). Он уже знал их, они раньше приходили по воскресеньям, разбирали счета. Пытались обмануть друг друга, только Григорий честный был, ссор не любил. Обязанности присматривать за ними смущали мальчика. Осип это вроде бы понял. Поучал его, кто какой. Про себя не сказал: ты поищи умом, где я спрятан.

Денег давали мало, Алеша жил впроголодь. Его подкармливали работники. Часто оставался ночевать на месте. Разговор о том, как словом можно деньги зарабатывать (про Тушку). Ефимушка говорил только о женщинах, с Григорием хорошо говорить о боге. Прочитал «Плотничью артель» всем. Все уснули. Но Петр, Осип и Фома стали обсуждать рассказ. Мысли Осипа совпали с мыслями извозчика Петра, неприятно. Осип всю ночь рассуждал.

Часть XVIII

Осип «широко разросся и закрыл собою от меня всех людей… напоминая всех людей, цепко укрепившихся в моей памяти, он оставлял в ней свой глубокий узор, въедался в неё, точно окись в колокола». Григорий сорвался, увидели его пьяным в пролётке, рядом барышня с вишнями на шляпе. Почему Григорий — хозяин, а Фома — работник? На этот вопрос ответил: «Всю работу вовеки не сделаешь». Умел заставить других работать, сам работал неохотно. Собирался в монахи, а там удачно жениться. Но пошёл в трактир половым. Товарищи издевались над ним, потом его арестовали за покушение на кражу со взломом. История Ардальона. Почему не он — хозяин, а Петр? Пропал вдруг. Нашли у татарки. Потом Ардальон переселился на Миллионную улицу, к нищим, прозвали его Правильным. Часто навещал его. Осип сердился на него за это, обещал хозяину доложить. Однажды увидел Наталью. Она пила и гуляла. Дочь уехала к богатой подруге в учительницы. Ардальон и его приятель побили Наталью.

Иногда встречал Одинцова. Новости: Жихарев все со своей коровой, Ситанов пьёт, Гоголева съели волки. Теперь «чувствовал, что мастерская… далеко от меня. Это было немножко грустно».

Часть XIX

Зимой работы на ярмарке мало, выполнял многочисленные обязанности в доме, пробовал стихи писать. Хозяин изменился: грустный какой-то. Ходил в трактир слушать певчего Клещова. Человек дрянной, а пел хорошо, с душой. Трактирщик все пытался доказать, что его и лучше спеть смогут, не получалось. Подружился с октавистом Митропольским. Октавист почти всегда был пьян, трезвый неразговорчив. Узнал от него про Памву Берынду, Анисью. Однажды гуляя нашли убитого. Алеша пошёл за полицией, а октавист допил в это время водку мёртвого. Его потом арестовали, выслали по этапу, а Клещов выгодно женился. Хозяин пошёл с Алешей в трактир слушать шорника (Клещова). Хозяин «бысстыдно плакал». Рассказал про любовь свою. Она деньги зарабатывала, чтобы к мужу в Сибирь поехать.

Часть XX

Три года был «десятником». Он много работал, не успевал следить за всеми, а они крали. Объяснял хозяину, тот предложил притвориться. У хозяина квартира битком набита мебелью и добром, было тесно и неудобно. «Жизнь вообще казалась мне бессвязной, нелепой, в ней было слишком много явно глупого». Каждый год строили лавки и каждый год их опять затапливало. Рассказывал Осипу. Тот ему про Волгу. Рассказывал хозяину его мысли, чтобы тот воспитывал правильно. «Все люди — чужие друг другу, несмотря на ласковые слова и улыбки, да и на земле все — чужие; кажется, что никто не связан с нею крепким чувством любви». Исключение — бабушка и Королева Марго. В 15 лет чувствовал себя пожилым человеком.

Враг дворник, отнял у него пьяную девицу. Чтобы не встретиться, вставал раньше. На его глазах специально убил кошку. Подрались. «Вот вспоминаешь об этом и, содрогаясь в мучительном отвращении, удивляешься — как я не сошёл с ума, не убил никого?» Не мог понять такого отношения к женщине. Встретил Якова, будто бы отпускал арестантов по ночам гулять. «Грустно было с ним, и жалко было его… не забыл я весёлого Цыгана». «Помнит ли он, как задавили Цыгана крестом?»

«Надобно что-нибудь делать с собой. А то — пропаду…» Решил поступать в университет.

«В людях» очень честно и просто описывает жизнь маленького мальчика, стремящегося стать Человеком.

Знакомство читателя с Алешей происходит во время его службы «мальчиком» в магазине обуви. На службу эту определил подростка его дед, оставшийся единственным взрослым, призванный осуществлять уход за мальчиком после смерти обоих его родителей. В обязанности ребенка входили многие ежедневные домашние хлопоты: мытье полов, посуды, разогрев самовара и прочее. Вставал он каждый день ни свет, ни заря, вместе с кухаркой, которую, к слову не любил его брат – Саша, торговавший здесь. Кухарка после умерла, прям на глазах Алеши. Саша почему-то чувствовал себя важнее Алеши, манипулировал им, угрожал, запугивал. Все это привело к тому, что мальчик решился на побег, но план его не осуществился, поскольку, в результате несчастного случая, он получил ожег и попал в больницу. А после к бабушке. Однако, у мальчика не вышло вернуться к своей прежней, счастливой жизни, так как многие товарищи его умерли. Радовали мальчика походы в лес с бабушкой, с ней ему было хорошо. Она научила его видеть красоту вокруг, любить родную природу.

Через какое-то время, после наступления холодов, осенью, дед опять отправил внука в город, на службу «в люди». Алеше очень этого не хотелось. У него было одно желание забрать бабушку, любимую девочку Людмилу и отправиться с ними по миру.

У нового хозяина Алеше не нравилось, хотя и был с ним знаком. Он (хозяин) приходился бабушке родственником. Алеша заметил, что родные злее друг к другу относятся. Но выбора у него не было,он старался учиться чертежному делу, так как у бабушки денег не было совсем и она очень рассчитывала на получение платы внуком. Она все просила внучка потерпеть пару лет. Хозяева гулять мальчишку не пускали, зато обязательным было посещение церкви по выходным.

Все же после окончания зимы, Алеша сбежал, и, так как к бабушке идти стеснялся, устроился на корабль. Здесь подросток набрался богатого жизненного опыта. Здесь он увидели и пьянство, и разврат, и много людской подлости. На пароходе его очень ранило открытие того, что люди в жизни совсем не такие как в книгах – герои, а в основном, трусы и подлецы.

После ухода с корабля, Алеша занялся прибыльным ремеслом – ловлей птиц. К сожалению, зимой он заниматься этим промыслом не мог, поэтому после похолодания, пришлось вновь идти служить к бабушкиной сестре. Хозяева не понимали его и частенько поддразнивали. В этот период времени познакомился с женщиной – женой закройщика, которая давала ему книги для чтения. Алеше очень нравилось бывать у неё. Хозяева запрещали мальчику читать, измеряли свечу даже, наказывали, но это не останавливало подростка, его увлечение чтением вспыхивало все с большим жаром.

Очень важную роль в становлении Алеши сыграло его знакомство с женщиной, которую он называл Королева Марго. Она была красивой и пользовалось популярностью у мужчин, но при этом, была очень одинокой. Именно она привила мальчику интерес к русской литературе, познакомила его с русской поэзией. К ней Алеша испытал первую влюбленность. В это же время у подростка воспалились глаза, поэтому он был лишен зрения на некоторое время. Тогда он понял, что это очень страшно и отнимает у человека почти всю его жизнь.

Спустя время, по воле судьбы, Алеше пришлось продолжить свою жизнь «в людях». Пришлось ему работать даже в иконописной мастерской. Там он увидел множество несправедливостей. Там Алеша увидел, как обворовывают людей, покупая ценные книги и иконы за сущие копейки. В это же время, подросток узнал о понятии «запрещенные книги», сути которого пока не понял.

После наводнения, Алеша пошел работать «десятником». Эта работа давалась ему откровенно сложно, поскольку работники не особо уважали своего надсмотрщика и не пытались это скрывать. «Десятником» Алеша проработал три года. В свои пятнадцать лет, молодой человек ощущал себя уже пожилым и умудренным опытом. Алеша считал, что все люди чужие друг другу. Исключением из этого его жизненного правила были лишь два человека - бабушка и Королева Марго.

К счастью для себя, Алеша поддался на уговоры гимназиста Евреинова и отправился в Казань для поступления в университет, иначе бы пропал. Так закончился этот этап его жизни.

Сочинения

Что лучше-истина или сострадание? Размышления над страницами пьесы «На дне» САМОСТОЯТЕЛЬНО ПРОЧИТАННАЯ КНИГА (Трилогия Горького «Детство», «В людях», «Мои университеты») Путь духовного возрождения человека в трилогии М. Горького “Детство”, “В людях”, “Мои университеты”

Максим Горький

В людях

I

Я — в людях, служу «мальчиком» при магазине «модной обуви», на главной улице города. Мой хозяин — маленький круглый человечек; у него бурое, стертое лицо, зеленые зубы, водянисто-грязные глаза. Он кажется мне слепым, и, желая убедиться в этом, я делаю гримасы. — Не криви рожу, — тихонько, но строго говорит он. Неприятно, что эти мутные глаза видят меня, и не верится, что они видят, — может быть, хозяин только догадывается, что я гримасничаю? — Я сказал — не криви рожу, — еще тише внушает он, почти не шевеля толстыми губами. — Не чеши рук, — ползет ко мне его сухой шёпот. — Ты служишь в первоклассном магазине на главной улице города, это надо помнить! Мальчик должен стоять при двери, как статуй... Я не знаю, что́ такое статуй, и не могу не чесать рук: обе они до локтей покрыты красными пятнами и язвами, их нестерпимо разъедает чесоточный клещ. — Ты чем занимался дома? — спрашивает хозяин, рассматривая мои руки. Я рассказываю, он качает круглой головой, плотно оклеенной серыми волосами, и обидно говорит: — Ветошничество — это хуже нищенства, хуже воровства. Не без гордости я заявляю: — Я ведь и воровал тоже! Тогда, положив руки на конторку, точно кот лапы, он испуганно упирается пустыми глазами в лицо мне и шипит: — Что-о? Как это воровал? Я объясняю — как и что. — Ну, это сочтем за пустяки. А вот если ты у меня украдешь ботинки али деньги, я тебя устрою в тюрьму до твоих совершенных лет... Он сказал это спокойно, я испугался и еще больше невзлюбил его. Кроме хозяина, в магазине торговал мой брат, Саша Яковов, и старший приказчик — ловкий, липкий и румяный человек. Саша носил рыженький сюртучок, манишку, галстук, брюки навыпуск, был горд и не замечал меня. Когда дед привел меня к хозяину и просил Сашу помочь мне, поучить меня, — Саша важно нахмурился, предупреждая: — Нужно, чтоб он меня слушался! Положив руку на голову мою, дед согнул мне шею. — Слушай его, он тебя старше и по годам и по должности... А Саша, выкатив глаза, внушил мне: — Помни, что́ дедушка сказал! И с первого же дня начал усердно пользоваться своим старшинством. — Каширин, не вытаращивай зенки, — советовал ему хозяин. — Я — ничего-с, — отвечал Саша, наклоняя голову, но хозяин не отставал: — Не бычись, покупатели подумают, что ты козел... Приказчик почтительно смеялся, хозяин уродливо растягивал губы, Саша, багрово налившись кровью, скрывался за прилавком. Мне не нравились эти речи, я не понимал множества слов, иногда казалось, что эти люди говорят на чужом языке. Когда входила покупательница, хозяин вынимал из кармана руку, касался усов и приклеивал на лицо свое сладостную улыбку; она, покрывая его щеки морщинами, не изменяла слепых глаз. Приказчик вытягивался, плотно приложив локти к бокам, а кисти их почтительно развешивал в воздухе, Саша пугливо мигал, стараясь спрятать выпученные глаза, я стоял у двери, незаметно почесывая руки, и следил за церемонией продажи. Стоя перед покупательницей на коленях, приказчик примеряет башмак, удивительно растопырив пальцы. Руки у него трепещут, он дотрагивается до ноги женщины так осторожно, точно боится сломать ногу, а нога — толстая, похожа на бутылку с покатыми плечиками, горлышком вниз. Однажды какая-то дама сказала, дрыгая ногой и поеживаясь: — Ах, как вы щекочете... — Это-с — из вежливости, — быстро и горячо объяснил приказчик. Было смешно смотреть, как он липнет к покупательнице, и, чтобы не смеяться, я отворачивался к стеклу двери. Но неодолимо тянуло наблюдать за продажей, — уж очень забавляли меня приемы приказчика, и в то же время я думал, что никогда не сумею так вежливо растопыривать пальцы, так ловко насаживать башмаки на чужие ноги. Часто, бывало, хозяин уходил из магазина в маленькую комнатку за прилавком и звал туда Сашу; приказчик оставался глаз на глаз с покупательницей. Раз, коснувшись ноги рыжей женщины, он сложил пальцы щепотью и поцеловал их. — Ах, — вздохнула женщина, — какой вы шалунишка! А он надул щеки и тяжко произнес: — Мм-ух! Тут я расхохотался до того, что, боясь свалиться с ног, повис на ручке двери, дверь отворилась, я угодил головой в стекло и вышиб его. Приказчик топал на меня ногами, хозяин стучал по голове моей тяжелым золотым перстнем, Саша пытался трепать мои уши, а вечером, когда мы шли домой, строго внушал мне: — Прогонят тебя за эти штуки! Ну, что́ тут смешного? И объяснил: если приказчик нравится дамам — торговля идет лучше. — Даме и не нужно башмаков, а она придет да лишние купит, только бы поглядеть на приятного приказчика. А ты — не понимаешь! Возись с тобой... Это меня обидело, — никто не возился со мной, а он тем более. По утрам кухарка, женщина больная и сердитая, будила меня на час раньше, чем его; я чистил обувь и платье хозяев, приказчика, Саши, ставил самовар, приносил дров для всех печей, чистил судки для обеда. Придя в магазин, подметал пол, стирал пыль, готовил чай, разносил покупателям товар, ходил домой за обедом; мою должность у двери в это время исполнял Саша и, находя, что это унижает его достоинство, ругал меня: — Увалень! Работай вот за тебя... Мне было тягостно и скучно, я привык жить самостоятельно, с утра до ночи на песчаных улицах Кунавина, на берегу мутной Оки, в поле и в лесу. Не хватало бабушки, товарищей, не с кем было говорить, а жизнь раздражала, показывая мне свою неказистую, лживую изнанку. Нередко случалось, что покупательница уходила, ничего не купив, — тогда они, трое, чувствовали себя обиженными. Хозяин прятал в карман свою сладкую улыбку, командовал: — Каширин, прибери товар! И ругался: — Ишь, нарыла, свинья! Скушно дома сидеть дуре, так она по магазинам шляется. Была бы ты моей женой — я б тебя... Его жена, сухая, черноглазая, с большим носом, топала на него ногами и кричала, как на слугу. Часто, проводив знакомую покупательницу вежливыми поклонами и любезными словами, они говорили о ней грязно и бесстыдно, вызывая у меня желание выбежать на улицу и, догнав женщину, рассказать, как говорят о ней. Я, конечно, знал, что люди вообще плохо говорят друг о друге за глаза, но эти говорили обо всех особенно возмутительно, как будто они были кем-то признаны за самых лучших людей и назначены в судьи миру. Многим завидуя, они никогда никого не хвалили и о каждом человеке знали что-нибудь скверное. Как-то раз в магазин пришла молодая женщина, с ярким румянцем на щеках и сверкающими глазами, она была одета в бархатную ротонду с воротником черного меха, — лицо ее возвышалось над мехом, как удивительный цветок. Сбросив с плеч ротонду на руки Саши, она стала еще красивее: стройная фигура была туго обтянута голубовато-серым шёлком, в ушах сверкали брильянты, — она напомнила мне Василису Прекрасную, и я был уверен, что это сама губернаторша. Ее приняли особенно почтительно, изгибаясь перед нею, как перед огнем, захлебываясь любезными словами. Все трое метались по магазину, точно бесы; на стеклах шкапов скользили их отражения, казалось, что всё кругом загорелось, тает и вот сейчас примет иной вид, иные формы. А когда она, быстро выбрав дорогие ботинки, ушла, хозяин, причмокнув, сказал со свистом: — С-сука... — Одно слово — актриса, — с презрением молвил приказчик. И они стали рассказывать друг другу о любовниках дамы, о ее кутежах. После обеда хозяин лег спать в комнатке за магазином, а я, открыв золотые его часы, накапал в механизм уксуса. Мне было очень приятно видеть, как он, проснувшись, вышел в магазин с часами в руках и растерянно бормотал: — Что за оказия? Вдруг часы вспотели! Никогда этого не бывало — вспотели! Уж не к худу ли? Несмотря на обилие суеты в магазине и работы дома, я словно засыпал в тяжелой скуке, и всё чаще думалось мне: что бы такое сделать, чтоб меня прогнали из магазина? Снежные люди молча мелькают мимо двери магазина, — кажется, что они кого-то хоронят, провожают на кладбище, но опоздали к выносу и торопятся догнать гроб. Трясутся лошади, с трудом одолевая сугробы. На колокольне церкви за магазином каждый день уныло звонят — великий пост; удары колокола бьют по голове, как подушкой: не больно, а глупеешь и глохнешь от этого. Однажды, когда я разбирал на дворе, у двери в магазин, ящик только что полученного товара, ко мне подошел церковный сторож, кособокий старичок, мягкий, точно из тряпок сделан, и растрепанный, как будто его собаки рвали. — Ты бы, человече божий, украл мне калошки, а? — предложил он. Я промолчал. Присев на пустой ящик, он зевнул, перекрестил рот и — снова: — Украдь, а? — Воровать нельзя! — сообщил я ему. — А воруют, однако. Уважь старость! Он был приятно не похож на людей, среди которых я жил; я почувствовал, что он вполне уверен в моей готовности украсть, и согласился подать ему калоши в форточку окна. — Вот и ладно, — не радуясь, спокойно сказал он. — Не омманешь? Ну, ну, уж я вижу, что не омманешь... Посидел с минуту молча, растирая грязный, мокрый снег подошвой сапога, потом закурил глиняную трубку и вдруг испугал меня: — А ежели я тебя омману? Возьму эти самые калоши, да к хозяину отнесу, да и скажу, что продал ты мне их за полтину? А? Цена им свыше двух целковых, а ты — за полтину! На гостинцы, а? Я немотно смотрел на него, как будто он уже сделал то, что обещал, а он всё говорил тихонько, гнусаво, глядя на свой сапог и попыхивая голубым дымом. — Если окажется, напримерно, что это хозяин же и научил меня: иди, испытай мне мальца — насколько он вор? Как тогда будет? — Не дам я тебе калоши, — сказал я сердито. — Теперь уж нельзя не дать, коли обещал! Он взял меня за руку, привлек к себе и, стукая холодным пальцем по лбу моему, лениво продолжал: — Как же это ты ни с того ни с сего — на, возьми!? — Ты сам просил. — Мало ли чего я могу попросить! Я тебя попрошу церкву ограбить, как же ты — ограбишь? Разве можно человеку верить? Ах ты, дурачок... И, оттолкнув меня, он встал. — Калошев мне не надо краденых, я не барин, калошей не ношу. Это я пошутил только... А за простоту твою, когда Пасха придет, я те на колокольню пущу, звонить будешь, город поглядишь... — Я знаю город. — С колокольни он краше... Зарывая носки сапог в снег, он медленно ушел за угол церкви, а я, глядя вслед ему, уныло, испуганно думал: действительно пошутил старичок или подослан был хозяином проверить меня? Идти в магазин было боязно. На двор выскочил Саша и закричал: — Какого чёрта ты возишься! Я замахнулся на него клещами, вдруг взбесившись. Я знал, что он и приказчик обкрадывают хозяина: они прятали пару ботинок или туфель в трубу печи, потом, уходя из магазина, скрывали их в рукавах пальто. Это не нравилось мне и пугало меня, — я помнил угрозу хозяина. — Ты воруешь? — спросил я Сашу. — Не я, а старший приказчик, — объяснил он мне строго, — я только помогаю ему. Он говорит — услужи! Я должен слушаться, а то он мне пакость устроит. Хозяин! Он сам вчерашний приказчик, он всё понимает. А ты молчи! Говоря, он смотрел в зеркало и поправлял галстук теми же движениями неестественно растопыренных пальцев, как это делал старший приказчик. Он неутомимо показывал мне свое старшинство и власть надо мною, кричал на меня басом, а приказывая мне, вытягивал руку вперед отталкивающим жестом. Я был выше его и сильнее, но костляв и неуклюж, а он — плотненький, мягкий и масленый. В сюртуке и брюках навыпуск он казался мне важным, солидным, но было в нем что-то неприятное, смешное. Он ненавидел кухарку, бабу странную, — нельзя было понять, добрая она или злая. — Лучше всего на свете люблю я бои, — говорила она, широко открыв черные, горячие глаза. — Мне всё едино, какой бой: петухи ли дерутся, собаки ли, мужики — мне это всё едино! И если на дворе дрались петухи или голуби, она, бросив работу, наблюдала за дракою до конца ее, глядя в окно, глухая, немая. По вечерам она говорила мне и Саше: — Что вы, ребятишки, зря сидите, подрались бы лучше! Саша сердится: — Я тебе, дуре, не ребятишка, а второй приказчик! — Ну, этого я не вижу. Для меня, покуда не женат, ребенок! — Дура, дурья голова... — Бес умен, да его бог не любит. Ее поговорки особенно раздражали Сашу, он дразнил ее, а она, презрительно скосив на него глаза, говорила: — Эх ты, таракан, богова ошибка! Не однажды он уговаривал меня намазать ей, сонной, лицо ваксой или сажей, натыкать в ее подушку булавок или как-нибудь иначе «подшутить» над ней, но я боялся кухарки, да и спала она чутко, часто просыпаясь; проснется, зажжет лампу и сидит на кровати, глядя куда-то в угол. Иногда она приходила ко мне за печку и, разбудив меня, просила хрипло: — Не спится мне, Лексейка, боязно чего-то, поговори-ка ты со мной. Сквозь сон я что-то рассказывал ей, а она сидела молча и покачивалась. Мне казалось, что горячее тело ее пахнет воском и ладаном и что она скоро умрет. Может быть, даже сейчас вот ткнется лицом в пол и умрет. Со страха я начинал говорить громко, но она останавливала: — Шш! А то сволочи проснутся, подумают про тебя, что ты любовник мой... Сидела она около меня всегда в одной позе: согнувшись, сунув кисти рук между колен, сжимая их острыми костями ног. Грудей у нее не было, и даже сквозь толстую холстину рубахи проступали ребра, точно обручи на рассохшейся бочке. Сидит долго молча и вдруг прошепчет: — Хоть умереть бы, что ли, такая всё тоска... Или спросит кого-то: — Вот и дожила — ну? — Спи! — говорила она, прерывая меня на полуслове, разгибалась и, серая, таяла бесшумно в темноте кухни. — Ведьма! — звал ее Саша за глаза. Я предложил ему: — А ты в глаза скажи ей это! — Думаешь, побоюсь? Но тотчас же сморщился, говоря: — Нет, в глаза не скажу! Может, она вправду ведьма... Относясь ко всем пренебрежительно и сердито, она и мне ни в чем не мирволила, — дернет меня за ногу в шесть часов утра и кричит: — Буде дрыхнуть-то! Тащи дров! Ставь самовар! Чисти картошку!.. Просыпался Саша и ныл: — Что ты орешь? Я хозяину скажу, спать нельзя... Быстро передвигая по кухне свои сухие кости, она сверкала в его сторону воспаленными бессонницей глазами: — У, богова ошибка! Был бы ты мне пасынок, я бы тебя ощипала. — Проклятая, — ругался Саша и по дороге в магазин внушал мне: — Надо сделать, чтоб ее прогнали. Надо, незаметно, соли во всё подбавлять, — если у нее всё будет пересолено, прогонят ее. А то керосину! Ты чего зеваешь? — А ты? Он сердито фыркнул: — Трус! Кухарка умерла на наших глазах: наклонилась, чтобы поднять самовар, и вдруг осела на пол, точно кто-то толкнул ее в грудь, потом молча свалилась на бок, вытягивая руки вперед, а изо рта у нее потекла кровь. Мы оба тотчас поняли, что она умерла, но, стиснутые испугом, долго смотрели на нее, не в силах слова сказать. Наконец Саша стремглав бросился вон из кухни, а я, не зная, что делать, прижался у окна, на свету. Пришел хозяин, озабоченно присел на корточки, пощупал лицо кухарки пальцем, сказал: — Действительно умерла... Что̀ такое? И стал креститься в угол, на маленький образок Николы Чудотворца, а помолившись, скомандовал в сени: — Каширин, беги, объяви полиции! Пришел полицейский, потоптался, получил на чай, ушел; потом снова явился, а с ним — ломовой извозчик; они взяли кухарку за ноги, за голову и унесли ее на улицу. Заглянула из сеней хозяйка, приказала мне: — Вымой пол! А хозяин сказал: — Хорошо, что она вечером померла... Я не понял, почему это хорошо. Когда ложились спать, Саша сказал мне необычно кротко: — Не гаси лампу! — Боишься? Он закутал голову одеялом и долго лежал молча. Ночь была тихая, словно прислушивалась к чему-то, чего-то ждала, а мне казалось, что вот в следующую секунду ударят в колокол и вдруг все в городе забегают, закричат в великом смятении страха. Саша высунул нос из-под одеяла и предложил тихонько: — Давай ляжем на печи, рядом? — Жарко на печи... Помолчав, он сказал: — Как она — сразу, а? Вот тебе и ведьма!.. Не могу уснуть... — И я не могу. Он стал рассказывать о покойниках, как они, выходя из могил, бродят до полуночи по городу, ищут, где жили, где у них остались родные. — Покойники помнят только город, — тихонько говорил он, — а улицы и дома не помнят уж... Становилось всё тише, как будто темнее. Саша приподнял голову и спросил: — Хочешь, посмотрим мой сундук? Мне давно хотелось узнать, что он прячет в сундуке. Он запирал его висячим замком, а открывал всегда с какими-то особенными предосторожностями и, если я пытался заглянуть в сундук, грубо спрашивал: — Чего тебе надо? Ну? Когда я согласился, он сел на постели, не спуская ног на пол, и уже тоном приказания велел мне поставить сундук на постель, к его ногам. Клюя висел у него на гайтане, вместе с нательным крестом. Оглянув темные углы кухни, он важно нахмурился, отпер замок, подул на крышку сундука, точно она была горячая, и, наконец приподняв ее, вынул несколько пар белья. Сундук был до половины наполнен аптечными коробками, свертками разноцветной чайной бумаги, жестянками из-под ваксы и сардин. — Это что́? — А вот увидишь... Он обнял сундук ногами и склонился над ним, напевая тихонько: — Царю небесный... Я ожидал увидеть игрушки, — я никогда не имел игрушек и относился к ним с наружным презрением, но не без зависти к тому, у кого они были. Мне очень понравилось, что у Саши, такого солидного, есть игрушки; хотя он и скрывает их стыдливо, но мне понятен был этот стыд. Открыв первую коробку, он вынул из нее оправу от очков, надел ее на нос и, строго глядя на меня, сказал: — Это ничего не значит, что стекол нет, это уж такие очки! — Дай мне посмотреть! — Тебе они не по глазам. Это для темных глаз, а у тебя какие-то светлые, — объяснил он и по-хозяйски крякнул, но тотчас же испуганно осмотрел всю кухню. В коробке из-под ваксы лежало много разнообразных пуговиц, — он объяснил мне с гордостью: — Это я всё на улице собрал! Сам. Тридцать семь уж... В третьей коробке оказались большие медные булавки, тоже собранные на улице, потом — сапожные подковки, стертые, сломанные и цельные, пряжки от башмаков и туфель, медная дверная ручка, сломанный костяной набалдашник трости, девичья головная гребенка, «Сонник и оракул» и еще множество вещей такой же ценности. В моих поисках тряпок и костей я легко мог бы собрать таких пустяковых штучек за один месяц в десять раз больше. Сашины вещи вызвали у меня чувство разочарования, смущения и томительной жалости к нему. А он разглядывал каждую штучку внимательно, любовно гладил ее пальцами, его толстые губы важно оттопырились, выпуклые глаза смотрели умиленно и озабоченно, но очки делали его детское лицо смешным. — Зачем это тебе? Он мельком взглянул на меня сквозь оправу очков и спросил ломким дискантом: — Хочешь, подарю что-нибудь? — Нет, не надо... Видимо, обиженный отказом и недостатком внимания к богатству его, он помолчал минуту, потом тихонько предложил: — Возьми полотенце, перетрем всё, а то запылилось... Когда вещи были перетерты и уложены, он кувырнулся в постель, лицом к стене. Дождь пошел, капало с крыши, в окна торкался ветер. Не оборачиваясь ко мне, Саша сказал: — Погоди, когда в саду станет суше, я тебе покажу такую штуку — ахнешь! Я промолчал, укладываясь спать. Прошло еще несколько секунд, он вдруг вскочил и, царапая руками стену, с потрясающей убедительностью заговорил: — Я боюсь... Господи, я боюсь! Господи помилуй! Что же это? Тут и я испугался до онемения: мне показалось, что у окна во двор, спиной ко мне, стоит кухарка, наклонив голову, упираясь лбом в стекло, как стояла она живая, глядя на петушиный бой. Саша рыдал, царапая стену, дрыгая ногами. Я с трудом, точно по горячим угольям, не оглядываясь, перешел кухню и лег рядом с ним. Наревевшись до утомления, мы заснули. Через несколько дней после этого был какой-то праздник, торговали до полудня, обедали дома, и, когда хозяева после обеда легли спать, Саша таинственно сказал мне: — Идем! Я догадался, что сейчас увижу штуку, которая заставит меня ахнуть. Вышли в сад. На узкой полосе земли, между двух домов, стояло десятка полтора старых лип, могучие стволы были покрыты зеленой ватой лишаев, черные голые сучья торчали мертво. И ни одного вороньего гнезда среди них. Деревья — точно памятники на кладбище. Кроме этих лип, в саду ничего не было, ни куста, ни травы; земля на дорожках плотно утоптана и черна, точно чугунная; там, где из-под жухлой прошлогодней листвы видно ее лысины, она тоже подернута плесенью, как стоячая вода ряской. Саша прошел за угол, к забору с улицы, остановился под липой и, выкатив глаза, поглядел в мутные окна соседнего дома. Присел на корточки, разгреб руками кучу листьев, — обнаружился толстый корень и около него два кирпича, глубоко вдавленные в землю. Он приподнял их, — под ними оказался кусок кровельного железа, под железом — квадратная дощечка, наконец предо мною открылась большая дыра, уходя под корень. Саша зажег спичку, потом огарок восковой свечи, сунул его в эту дыру и сказал мне: — Гляди! Не бойся только... Сам он, видимо, боялся: огарок в руке его дрожал, он побледнел, неприятно распустил губы, глаза его стали влажны, он тихонько отводил свободную руку за спину. Страх его передался мне, я очень осторожно заглянул в углубление под корнем, — корень служил пещере сводом, — в глубине ее Саша зажег три огонька, они наполнили пещеру синим светом. Она была довольно обширна, глубиною как внутренность ведра, но шире, бока ее были сплошь выложены кусками разноцветных стекол и черепков чайной посуды. Посредине, на возвышении, покрытом куском кумача, стоял маленький гроб, оклеенный свинцовой бумагой, до половины прикрытый лоскутом чего-то похожего на парчовый покров, из-под покрова высовывались серенькие птичьи лапки и остроносая головка воробья. За гробом возвышался аналой, на нем лежал медный нательный крест, а вокруг аналоя горели три восковые огарка, укрепленные в подсвечниках, обвитых серебряной и золотой бумагой от конфет. Острия огней наклонялись к отверстию пещеры; внутри ее тускло блестели разноцветные искры, пятна. Запах воска, теплой гнили и земли бил мне в лицо, в глазах переливалась, прыгала раздробленная радуга. Всё это вызвало у меня тягостное удивление и подавило мой страх. — Хорошо? — спросил Саша. — Это зачем? — Часовня, — объяснил он. — Похоже? — Не знаю. — А воробей — покойник! Может, мощи будут из него, потому что он — невинно пострадавший, мученик... — Ты его мертвым нашел? — Нет, он залетел в сарай, а я накрыл его шапкой и задушил. — Зачем? — Так... Он заглянул мне в глаза и снова спросил: — Хорошо? — Нет! Тогда он наклонился к пещере, быстро прикрыл ее доской, железом, втиснул в землю кирпичи, встал на ноги и, очищая с колен грязь, строго спросил: — Почему не нравится? — Воробья жалко. Он посмотрел на меня неподвижными глазами, точно слепой, и толкнул в грудь, крикнув: — Дурак! Это ты от зависти говоришь, что не нравится! Думаешь, у тебя в саду, на Канатной улице, лучше было сделано? Я вспомнил свою беседку и уверенно ответил: — Конечно, лучше! Саша сбросил с плеч на землю свой сюртучок и, засучивая рукава, поплевав на ладони, предложил: — Когда так, давай драться! Драться мне не хотелось, я был подавлен ослабляющей скукой, мне неловко было смотреть на озлобленное лицо брата. Он наскочил на меня, ударил головой в грудь, опрокинул, уселся верхом на меня и закричал: — Жизни али смерти? Но я был сильнее его и очень рассердился; через минуту он лежал вниз лицом, протянув руки за голову, и хрипел. Испугавшись, я стал поднимать его, но он отбивался руками и ногами, всё более пугая меня. Я отошел в сторону, не зная, что делать, а он, приподняв голову, говорил: — Что, взял? Вот буду так валяться, покуда хозяева не увидят, а тогда пожалуюсь на тебя, тебя и прогонят! Он ругался, угрожал; его слова рассердили меня, я бросился к пещере, вынул камни, гроб с воробьем перебросил через забор на улицу, изрыл всё внутри пещеры и затоптал ее ногами. — Вот тебе, видел? Саша отнесся к моему буйству странно: сидя на земле, он, приоткрыв немножко рот и сдвинув брови, следил за мною, ничего не говоря, а когда я кончил, он, не торопясь, встал, отряхнулся и, набросив сюртучок на плечи, спокойно и зловеще сказал: — Теперь увидишь, что будет, погоди немножко! Это ведь я всё нарочно сделал для тебя, это — колдовство! Ага?.. Я так и присел, точно ушибленный его словами, всё внутри у меня облилось холодом. А он ушел, не оглянувшись, еще более подавив спокойствием своим. Я решил завтра же убежать из города, от хозяина, от Саши с его колдовством, от всей этой нудной, дурацкой жизни. На другой день утром новая кухарка, разбудив меня, закричала: — Батюшки! Что у тебя с рожей-то?.. «Началось колдовство!» — подумал я угнетенно. Но кухарка так заливчато хохотала, что я тоже улыбнулся невольно и взглянул в ее зеркало; лицо у меня было густо вымазано сажей. — Это — Саша? — А то я! — смешливо кричала кухарка. Я начал чистить обувь, сунул руку в башмак, — в палец мне впилась булавка. «Вот оно — колдовство!» Во всех сапогах оказались булавки и иголки, пристроенные так ловко, что они впивались мне в ладонь. Тогда я взял ковш холодной воды и с великим удовольствием вылил ее на голову еще не проснувшегося или притворно спавшего колдуна. Но все-таки я чувствовал себя плохо: мне всё мерещился гроб с воробьем, серые скрюченные лапки и жалобно торчавший вверх восковой его нос, а вокруг — неустанное мелькание разноцветных искр, как будто хочет вспыхнуть радуга и не может. Гроб расширялся, когти птицы росли, тянулись вверх и дрожали, оживая. Бежать я решил вечером этого дня, но перед обедом, разогревая на керосине судок со щами, я, задумавшись, вскипятил их, а когда стал гасить огонь лампы, опрокинул судок себе на руки, и меня отправили в больницу. Помню тягостный кошмар больницы: в желтой зыбкой пустоте слепо копошились, урчали и стонали серые и белые фигуры в саванах, ходил на костылях длинный человек с бровями, точно усы, тряс большой черной бородой и рычал, присвистывая: — Пре-освященному донесу! Койки напоминали гробы, больные, лежа кверху носами, были похожи на мертвых воробьев. Качались желтые стены, парусом выгибался потолок, пол зыбился, сдвигая и раздвигая ряды коек, всё было ненадежно, жутко, а за окнами торчали сучья деревьев, точно розги, и кто-то тряс ими. В двери приплясывал рыжий тоненький покойник, дергал коротенькими руками саван свой и визжал: — Мне не надо сумасшедших! А человек на костылях орал в голову ему: — Пре-освящен-ному-с... Дед, бабушка да и все люди всегда говорили, что в больнице морят людей, — я считал свою жизнь поконченной. Подошла ко мне женщина в очках и тоже в саване, написала что-то на черной доске в моем изголовье, — мел сломался, крошки его посыпались на голову мне. — Тебя как зовут? — спросила она. — Никак. — У тебя же есть имя? — Нет. — Ну, не дури, а то высекут! Я и до нее был уверен, что высекут, а потому не стал отвечать ей. Она фыркнула, точно кошка, и кошкой, бесшумно, ушла. Зажгли две лампы, их желтые огни повисли под потолком, точно чьи-то потерянные глаза, висят и мигают, досадно ослепляя, стремясь сблизиться друг с другом. В углу кто-то сказал: — Давай в карты играть? — Как же я без руки-то? — Ага, отрезали тебе руку! Я тотчас сообразил: вот руку отрезали за то, что человек играл в карты. А что сделают со мной перед тем, как уморить меня? Руки мне жгло и рвало, словно кто-то вытаскивал кости из них. Я тихонько заплакал от страха и боли, а чтобы не видно было слез, закрыл глаза, но слезы приподнимали веки и текли по вискам, попадая в уши. Пришла ночь, все люди повалились на койки, спрятавшись под серые одеяла, с каждой минутой становилось всё тише, только в углу кто-то бормотал: — Ничего не выйдет, и он — дрянь, и она — дрянь... Написать бы письмо бабушке, чтобы она пришла и выкрала меня из больницы, пока я еще жив, но писать нельзя: руки не действуют и не на чем. Попробовать — не удастся ли улизнуть отсюда? Ночь становилась всё мертвее, точно утверждаясь навсегда. Тихонько спустив ноги на пол, я подошел к двери, половинка ее была открыта, — в коридоре, под лампой, на деревянной скамье со спинкой, торчала и дымилась седая ежовая голова, глядя на меня темными впадинами глаз. Я не успел спрятаться. — Кто бродит? Подь сюда! Голос не страшный, тихий. Я подошел, посмотрел на круглое лицо, утыканное короткими волосами, — на голове они были длиннее и торчали во все стороны, окружая ее серебряными лучиками, а на поясе человека висела связка ключей. Будь у него борода и волосы длиннее, он был бы похож на апостола Петра. — Это — варены руки? Ты чего же шлендаешь ночью? По какому закону? Он выдул в грудь и лицо мне много дыма, обнял меня теплой рукой за шею и привлек к себе. — Боишься? — Боюсь! — Здесь все боятся вначале. А бояться нечего. Особливо со мной — я никого в обиду не дам... Курить желаешь? Ну, не кури. Это тебе рано, погоди года два... А отец-мать где? Нету отца-матери! Ну, и не надо — без них проживем, только не трусь! Понял? Я давно уже не видал людей, которые умеют говорить просто и дружески, понятными словами, — мне было невыразимо приятно слушать его. Когда он отвел меня к моей койке, я попросил: — Посиди со мной! — Можно, — согласился он. — Ты — кто? — Я? Солдат, самый настоящий солдат, кавказский. И на войне был, а — как же иначе? Солдат для войны живет. Я с венграми воевал, с черкесом, поляком — сколько угодно! Война, брат, бо-ольшое озорство! Я на минуту закрыл глаза, а когда открыл их, на месте солдата сидела бабушка в темном платье, а он стоял около нее и говорил: — Поди-ка, померли все, а? В палате играло солнце, — позолотит в ней всё и спрячется, а потом снова ярко взглянет на всех, точно ребенок шалит. Бабушка наклонилась ко мне, спрашивая: — Что, голубой? Изувечили? Говорила я ему, рыжему бесу... — Сейчас я всё сделаю по закону, — сказал солдат, уходя, а бабушка, стирая слезы с лица, говорила: — Наш солдат, балахонский, оказался... Я всё еще думал, что сон вижу, и молчал. Пришел доктор, перевязал мне ожоги, и вот я с бабушкой еду на извозчике по улицам города. Она рассказывает: — А дед у нас вовсе с ума сходит, так жаден стал — глядеть тошно! Да еще у него недавно сторублевую из Псалтыря скорняк Хлыст вытащил, новый приятель его. Что было — и-и! Ярко светит солнце, белыми птицами плывут в небо облака, мы идем по мосткам через Волгу, гудит, вздувается лед, хлюпает вода под тесинами мостков, на мясисто-красном соборе ярмарки горят золотые кресты. Встретилась широкорожая баба с охапкой атласных веток вербы в руках — весна идет, скоро Пасха! Сердце затрепетало жаворонком. — Люблю я тебя очень, бабушка! Это ее не удивило, спокойным голосом она сказала мне: — Родной потому что, а меня, не хвастаясь, скажу, и чужие любят, слава тебе, богородица! Улыбаясь, она добавила: — Вот — обрадуется она скоро, сын воскреснет! А Варюша, дочь моя... И замолчала...

Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.

Серия: 2 книга – Автобиографическая трилогия Горького

Год издания книги: 1916

Произведение Горького «В людях» является логическим продолжением повести «Детство» Горького. Это достаточно известное произведение, которое получило высокие отзывы у критиков и читателей. Оно было достаточно успешно экранизировано и несмотря на прошедшие годы пользуется популярностью и у современного читателя. Это позволило произведению М Горького «В людях» занять высокое место среди .

Повесть Горького «В людях» краткое содержание

Горького повесть «В людях» достаточно большое произведение, поэтому его краткое содержание лучше подавать по главам. При этом можно отразить только основные эпизоды, что не всегда позволяет создать полноценный образ о происходящих действия. Именно поэтому повесть Горького «В людях» читать лучше полностью на страницах нашего сайта.

В 1 главе произведения Горького «В людях» читать можно о том, как главный герой Алексей Пешков устроился работать в магазин модной обуви. Магазин находился на главной улице города, чем хозяин очень гордился. Здесь же работал брат Леши – Саша, который был чуть старше Алеши и всегда пытался продемонстрировать свою значимость в глазах брата. Тем не менее, Алексей вставал на час раньше и чистил обувь, одежду хозяев, приказчика и Саши. Кроме того он разносил товар, носил дрова, ставил самовар и выполнял еще массу работы. С наступлением же рабочего дня он стоял на дверях.

Атмосфера в магазине стояла не самая лучшая все друг друга поносили за глаза. Особенно в этом плане был показателен эпизод с актрисой. Когда она вошла, весь магазин перед ней ходил чуть ли не на коленках, а после ухода с покупкой Алеша узнал все самые грязные сплетни о ней. Не в долге после этого к Алеше подошел церковный сторож и предложил украсть для него калоши. После недолгих колебаний главный герой согласился, но сторож сказал, что он не барин в калошах ходить. А также сказал, что нельзя быть таким простым, но пообещал за его доброту пустить его на колокольню на Пасху.

Вскоре на глазах у Саши и Алеши умерла кухарка, которую они не очень любили. Это произвело на них сильное впечатление и сблизило братьев. Благодаря этому Саша показал брату свой тайник с медными булавками, сломанной дверной ручкой и тому подобными вещами. Кроме того он отвел брата в «часовню» где он пытался создать мощи из задушенного им воробья. Алешу это возмутило и он выкинул воробья. За это Саша пригрозил ему страшным колдовством. Колдовство сбылось уже на следующий день, когда он проснулся, лицо его было вымазано ваксой, а когда сунул руку в башмак, то укололся об булавки насыпанные там. За это спящему Саше на голову вылил воду, но все равно решил бежать. Но побегу не удалось свершиться, ведь задумавшись, Алеша опрокинул на себя кипящие щи и был отправлен в больницу. Оттуда его забрала бабушка.

Во 2 главе повести Горького «В людях» кратком содержании можно читать о том, как плохо стало жить у деда. Ведь он полностью разорился. Кроме того он узнал что Вяхир умер, у Язя отнялись ноги, а Хаби ушел в город. Кострома и Чурка вечно дерутся за новенькую девочку, хоть и хромую, но очень красивую. С Людой Алеша подружился быстро и стали жить «почти как муж с женой, только не спим вместе». Бабушка поощряла эту дружбу, только бы не баловали.

В этот период всех заняла страшная история про охотника Калинина, который недавно умер и якобы встает из гроба. Валек предложил две гривне и папиросы тем, кто сможет переночевать на его могиле. В отличие от Чурки у Алеши это получилось, за что он заслужил ласковое удивление деда и Людмилы.

В 3 главе повести Горького «В людях» читать можно о том, как умер младший брат Коля. Копая могилу для него, дед случайно вскрыл гроб матери, из которого еще шел запах. Это произвело на Алешу гнетущее впечатление. Во время похода в лес за дровами и травами Леша провалился в старую берлогу и распорол себе бок. Бабушка перевязала его травами и после этого они еще часто ходили с ней в лес, где Алеша чувствовал себя свободным. Однажды он увидел собаку, но это оказался волк, и бабушка прогнала его. А однажды в него дробью попал охотник, но он мужественно стерпел боль, за что получил комплимент от деда. Вскоре дед решил отправить Алешу к сестре бабки Матрене, чтоб он стал чертежником. Когда он пришел прощаться к Людмиле, то узнал, что она тоже скоро поедет в город. Ее отец решил отрезать ее больную ногу.

В 4 части произведения Горького «В люди» читать можно о том, как Алеша поселился в доме Матрене. С хозяином дома был знаком, но новый дом угнетал мальчика. Ведь здесь много пили, еле и осуждали других. Как будто кто-то дал им такое право. Работы было много, но работал главный герой в охотку, за что его часто хвалили. Однажды поссорился с хозяином и сказал, что его не учат. Алешу начали учить чертежному делу, но бабка очень возмущалась. Ведь младший сын хоть и посылал ее к черту, но был любимым, а Алешка по ее мнению забирал его работу. Гулять Алешку не пускали, но субботу и воскресенье отправляли в церковь. Он ее часто прогуливав просто гуляя по городу и заглядывая в окна. Когда ему пришел черед исповедоваться, главный герой очень боялся этого, но просфор простил ему все грехи, ведь запрещенные книги он не читал. На Пасху принесли чудотворную икону богородицы и вместо того чтоб поцеловать ее руку главный герой поцеловал ее в губы. Думал накажут, но пронесло.

Если повесть Горького «В люди» читать краткое содержание по главам, то в 5 главе можно читать, как Алешка сбежал из дома чертежника. Он не хотел идти к бабушке, но нужен был паспорт, чтоб устроиться на корабль. Дед справил ему паспорт, и главный герой устроился посудником на пароход «Добрый». Главным здесь был повар Смурый, кроме того были его помощник Яков, официант Сергей и еще один посудник Максим. Прознав, что Алеша читает, он часто заставлял его читать вслух. За что сильно переживал Максим, которому приходилось работать за двоих. Но со Смурым некто не спорил. Ведь он был очень сильным и общался с женой капитана. Именно она дала ему книгу « », после прочтения которой, Смурый плакал. Однажды ночью пьяные Максим и Сергей потянули Алешу «жениться» к подвыпившей женщине. Но его отбил Смурый и посетовал, что он пропадет в этом свином стаде.

В 6 главе произведения Горького «В людях» кратком содержании читать можно о том, как на место рассчитавшегося Максима пришел вятский солдатик. Его первым поручением было резать кур, но он их всех распустил по палубе, а часть за борт. Это дало повод пассажирам для массы шуток и даже привязать ему на спину ложку, что всех очень потешало. Алексея же смутило и заставило долго раздумывать, почему люди такие злые. Вскоре в машинном отделении что-то лопнуло, и поднялась паника. За лето такое случалось трижды, и каждый раз главный герой замечал, что люди боятся не опасности, а незнания. В последний раз поймали воров и их избили до беспамятства, матросы едва отбили.

За советами главный герой зачастую обращался к Смурому и тот советовал ему учиться и читать книги. Однажды Алеша решил подарить ему книгу, но тот сказал, что она плохая и выкинул за борт. Алеша купил ее еще раз и прочел сам, книга действительно оказалась плохая. Это еще больше подняло авторитет Смурого в глазах Алеши. Но вскоре с парохода его выгнали. Ведь он не рассказал, что Сергей продает посуду пассажирам. А Смурый подарил ему на прощание кисет.

Повесть Горького «В людях» на сайте Топ книг

Максим Горький недаром занимает высокие места среди нашего рейтинга, ведь многие его произведения также представлены на страницах нашего сайта. Так повесть Горького «В людях» читать настолько популярно, что произведение попало в рейтинг и заняло там далеко не самое последнее место. При этом интерес к произведению достаточно стабилен, что свойственно только действительно значимым книгам.

Понравилась статья? Поделитесь ей